Лунный луч проходил сквозь нее, причудливым образом подчеркивая ее формы, складки одеяния и силуэт скрытой под ним призрачной плоти.

Нет, не плоти. Под саваном был самый настоящий скелет. Повернув голову на шейных позвонках, череп оскалил ей навстречу мелкие острые зубы, скрипнул костями ребер, выпростал из-под савана костлявую руку и потянулся погладить девушку по голове. На кончиках костей, там, где намечались выемки для ногтей, поблескивали капли воды. Одна из них сорвалась и шлепнулась на грудь девушки.

«Собирайся! - глухо, словно в голове, прозвучал властный голос. - Тебе пора уходить!»

И тогда Инесс закричала. И кричала , захлебываясь слезами и воплями, срывая голос на визг и стон, пока на ее вопли не сбежалась половина замка.

Первым примчался ее отец. Девушка повисла у него на шее, не переставая плакать. Она долго не могла успокоиться, всхлипывала, что-то бормотала о мертвой няне, которая приходила, что бы забрать ее с собой. Фердинанд, на правах почти духовного лица, попробовал прочесть молитву, отгоняющую бесов, пока его братья вместе пытались добиться от Инесс толкового ответа. Слуги бесцельно топтались в дверях, пока кто-то не заметил на полу в углу небольшую лужицу.

-            Так это же фру Рейн! Здесь побывала фру Рейн!

-            Кто? - Даниэль фон Доннемарк выпрямился, сжимая в объятьях плачущую дочь. Слуги слегка струхнули.

-            Так это... ну, она того... живет тут, - забормотали они вразнобой.

-            Фру Рейн, ваше сиятельство, местное привидение, - сказал управляющий. - Она обитает тут с самого основания замка...

Ну, во всяком случае, очень давно. И она никогда бы не причинила вреда никому из рода Доннемарков...

-            Но напугала мою дочь, - перебил фон Доннемарк. - Вы что, хотите этим сказать, что моя дочь... что она не Доннемарк?

Фру Рейн,тихо стоявшая в сторонке, покачала головой. Этой ночью она как следует напугала двоих гостей. И один из них точно был не тот, за кого себя выдает.

Старуха сидела у порога, подобрав ноги под старую видавшую виды юбку и, привалившись к косяку, курила трубку на длинном чубуке. Седые волосы, выбивающиеся из-под такого же выцветшего платка, прядями падали на ее лицо, потемневшее от времени, морщинистое. Трудно было сказать, была ли она когда-нибудь красавицей - к ее нынешнему облику никто не присматривался уже давно, а те, кто помнил ее молодой девушкой, ныне были слишком далеко.

Старуха курила и прислушивалась к звукам леса - шороху ветвей, звону ручейка в овраге неподалеку, пению птиц, редким голосам зверей, а так же к шорохам, скрипу, вздохам, стонам и невнятному бормотанию - речи, не слышимой для простых смертных. Но самый невнятный из этих звуков был полон для нее глубокого смысла.

Время от времени старуха бросала взгляд через плечо, в темное нутро своей избушки. Та, притулившаяся между двух толстых елей, явно была изнутри больше, чем снаружи. Если бы кто-нибудь догадался заглянуть внутрь, заметил бы и очаг, сложенный из камней, и лавку, и пару бочонков,и связки сушеных трав - и девушку, сидящую на охапке сухой травы. На ней была только короткая рубашка, едва достающая до колен. Она куталась в свои светлые волосы, как в плащ и, подогнув ноги, пряла,иногда посматривая на дверь. Острые и вместе с тем нежные черты ее лица, неестественная бледность кожи и большие глаза ясно говорили о том, что девушка не принадлежит к человеческому роду.

В какой-то момент взгляды старухи и девушки встретились. Глаза девушки блеснули:

-            Хозяйка... хозяйка...

-            Не отвлекайся, - буркнула старуха. - Работай.

-            Но можно мне...

-            Нельзя. Работай!

-            Хоть на час...

-            Нет.

-            Но отец меня ищет... если он меня найдет...

-            Если он тебя найдет, я сама его встречу. Работай!

Старуха подняла жилистую тонкую руку. Морщинистая сухая кожа так туго обтягивала ее кости и мышцы, что можно было пересчитать каждый мускул и каждый сосуд. Скрюченные пальцы с длинными желтыми ногтями протянулись к девушке. Та отпрянула, вжимаясь в стену.