По лесу одиноко брела девушка. Уже давно её посетила мысль, что она потерялась. Конечно, это было не впервой, с этим Веда уже давно смирилась.

Тьма испокон веков таилась в уголках старинного замка. Она правила балом, кружа, будто вырисовывая странные тени на стенах коридоров.

- Как тебе этот? - насмешливо спросила Ленка, прижимаясь к рыжей подруге сбоку. Девушки сидели на диване и рассматривали мужчин, которые стояли напротив них, ожидания решения.

АННОТАЦИЯ

Ну и что, что я почти провалила два экзамена ЕГЭ из четырёх. Я же согласилась поработать год и походить на подготовку за свой счёт, всё пересдать в будущем и поступить.

По лбу стучали молотком, по затылку кувалдой, по вискам кололи иглами, а в ушах пищали мыши.

Разлепила глаза. Хм, надо мной высокий белый потолок...

«.И разве мой талант и мой душевный жар

Не заслужили скромный гонорар?..»

Песня Остапа Бендера из к/ф «12 стульев»

«Давайте восклицать, друг другом восхищаться,

Высокопарных слов не надо опасаться».

Булат Окуджава

В далекую эпоху моей прекрасной молодости произошел случай, определивший во многом мою жизнь. Представляете, я иду с автобусной остановки, как всегда, думая о чем-то своем. Внезапно прямо передо мной появляется нечто с большой пастью.

Ложись, - улыбнулся в ухо. Стянул, наконец, с меня трусы вон. Лег рядом, корябая нервы одеждой. Повел языком по тому же маршруту. То острым. То широким. То быстрым, то плотным. Дошел до главного, разведя широко мои дрожащие ноги.

Калерия Петровна села впереди. Оказывается, ее укачивает в автомобилях. Иван поймал мой взгляд в зеркале заднего вида и улыбнулся.

Гуров подал мне платье. Присел на корточки, помогая надеть туфли. Это произвело впечатление на публику.

Лет тридцать назад, когда меня занесло на первую и предпо­следнюю в моей жизни конфе­ренцию молодых писателей, мне пришлось идти по тогдаш­ней улице Петра Лаврова ми­мо американского консульст­ва, где на витрине их соблазни­тельного образа жизни были развешены страницы журнала “Америка”. Предохранитель­ный шнур был протянут на та­ком расстоянии, чтобы про­честь что-то было невозмож­но, но фотографии разглядеть удавалось, если хорошенько прищуриться. И на самой круп­ной фотографии какой-то тол­стый брюзгливый мужчина не­добро и проницательно вгля­дывался в меня поверх пенсне. Это был Набоков, журнал со­общал о его смерти.

Миссис Розалинд Хаксли

Маунт-Ройял (Лондон) у о ноября 1936

Моя дорогая Розалинд , боюсь, для Вас это в нынешних обстоятельствах несущест­венно1, но мне бы хотелось изложить Вам историю создания книги2, чтобы Вы имели представление о том, чем я занима­юсь. Толчком к созданию такого персонажа, как мистер Бивис, стало автобиографическое стихотворение Ковентри Пэтмора3 “Усталая память”.

Эрику Линкеру

15, виа С.-Маргерита-а-Монтичи

Флоренция 7 января 1924

Я к Вам пишу.

<,..> Вы получили мое письмо? Я отправил его Вам перед Рож­деством. Боюсь, что нет, Вы ведь его не упоминаете, должно быть, его постигла участь очень многих писем, сгинувших в рождественской лихорадке. В этом письме я обратился к Вам за советом. Четыре года назад, когда я был еще очень молод, очень глуп и беден, я подписал договор с издательством “Кон- стеблз” на книгу о Бальзаке в серии “Творцы девятнадцатого века”4*. За первый год была проделана огромная работа, но по­том, за недостатком времени, я счел, что продолжать работу не смогу. 

Существовала целая система дисциплинарных воздейст­вий. Одно из них называлось “усмирением” — руки ребенка связывали полотенцами с туго затянутыми узлами, наподобие смирительной рубашки. Кровообращение прекращалось, что, скорее всего, вызывало отеки и ужасную боль. Бывало, что ребенка оставляли связанным, предварительно полив вовсем, но ей не было до этого дела. У нее в комнате был собст­венный телевизор. Она ела досыта и имела слабость к конфетам. У нее было добротное шерстяное пальто и хорошие ко- г 72 1 жаные сапоги для нашей ужасной зимы.

Джульетте Бейлотт

Брэкнелл-гардепз 14 сентября 1918

<...> Живо представляю себе, как Вы, подобно старой и оди­нокой овечке Вордсворта, сидите в Коллайдере на вершине голого холма и листаете старые номера “Vie Parisienne” в тщетной надежде посмотреть, что же собой представляет жизнь в тех местах, где она еще теплится. Спешу Вас заве­рить: жизнь мало походит на “Vie Parisienne”, что иногда ме­ня огорчает; и то сказать, мечтаешь о прелестных танцовщи­цах, которые только и ждут, чтобы раскрыть объятия всякому, кто не желает трудиться... Но где же их, этих кро­шек, взять?!

<...> Ты просишь, чтобы я держал тебя в курсе того, что сегодня читают и что происходит в мире. Я — последний человек, к ко­му следует обращаться с подобной просьбой: книг, которым меньше ста лет и которые написаны на английском, я почти со­всем не читаю. Что же до событий, происходящих в мире, то ес­ли что-то мы и узнаём, то исключительно из досужих разгово­ров. Здесь я абсолютно отрезан от всего сущего.

23.

 Охраняли женщину незнакомые ей люди: двое молодых мужчин и девушка. Они с ней не разговаривали, на ее вопросы не отвечали.  Александра очень переживала за бабушку. Здоровье Веры Сергеевны было слабым, и любой стресс мог привести к необратимым последствиям. »Как дать о себе знать?» Она пыталась пару раз развязать руки, но у нее ничего не получилось. По Валюшке она очень скучала, но знала, что Игорь его не обидит. Сына он любит. За эти дни вся ее жизнь прошла перед глазами. Ее мучил один и тот же вопрос: как она могла столько лет жить с Игорем и не видеть, кто он на самом деле? Она вспомнила, как кричал Валюшка, когда охранники тащили ее в машину. »Мой любимый мальчик, что ты сейчас делаешь? Почему Игорь держит меня здесь?»
Внезапно дверь открылась и в комнату быстрым шагом вошла Маша.

На улице постепенно исчезают все краски, достаются пах­нущие нафталином зимние вещи. Примерно в конце ноября молодежный клуб устраивает в русском трактире бал-маска­рад. Фрау Мюнтцер из Нойштадта по этому поводу сшила ма­ме платье из малинового шелка; длинная юбка заканчивалась очень элегантным воланом. За балом детям положено наблю­дать, стоя у дверей соседней комнаты. Зал наполнен празд­ничным бормотанием.

Она сидела перед макияжным столиком прямо, чуть выгнув спину, голова откинута назад, веки опущены, и, когда я подо­шел, когда ощутил грусть, которая в нее проникла, задумала в ней поселиться, я не колеблясь решил дать отпор тому, что ее гнетет, и стал думать, как бы мне положить руку ей на плечо так, чтобы она догадалась, как внимательна эта рука, как она, верно, сможет защитить ее от всех ран, снять и растворить все огорчения.

Старик. ... Стена разделила город, разделила нас, мы теперь по разные стороны, но стена-то всего в два человеческих роста... — уже со второго этажа им видно, что здесь  делается. Они все видят, все знают! И спокойно спят, едят, любят друг друга?

В НАЧАЛЕ Земля была безвидна и пуста, да, именно так ска­зано в Книге. А потом Бог дал свет. Ну-ка закрой глаза, за­жми нос и глотай. Это для твоей же пользы. Он чувствует приступ тошноты. Не может проглотить. Нет, проглотил. А по- том^го что, ба? Только свет над этой безвидной дрожащей пусто­той, и больше ничего, это же просто издевательство!'Ну чего ты раздражаешься? Что было дальше, узнаешь за обедом. А сейчас иди играй. Иди, самое время.

Примерно в десять утра, как раз когда президент Франции Альбер Лебрен подписывает постановление о присвоении ви­ну марки “жюльена” сертификата Контроля подлинности происхожденшГ (знаменитое постановление от и марта 1958 го­да). И пока его взгляд скользит вниз по оконным рамам каби­нета, он спрашивает себя, действительно ли вина из Эмерен- жа и Прузийи заслуживают такого сертификата, а за окном дождь, и мелкие капли стучат по стеклу, будто неопытная рука наигрывает фортепианную пьесу — представляет Адъбер Леб­рен в поэтическом порыве.

Так, по очереди, мы могли бы подлететь к каждому из двадца­ти четырех господ, входящих во дворец, коснуться отлетов во­ротничка, скользящего узла на галстуке, на секунду затеряться в шевелении усов, замечтаться среди тигриных полосок на их пиджаках, нырнуть в печальные глаза, и там, на самом дне этих желтых и колких цветов мать-и-мачехи, мы нашли бы у » каждого одну и ту же дверцу; и дернув за шнурок колокольчика, мы бы вновь понеслись во времени вспять, где на нас сыпались бы все те же наборы уловок, выгодных браков, сомни­тельных операций — скучный рассказ об их подвигах.

Кир

Он вышел из Чумной колонны, подобно Венере из раковины, и в тот же миг возник передо мной. Приходилось констатировать, что расстоя­ние, разделявшее скамейку для идиотов и колонну Святой Троицы, Кир преодолел за время, едва отличное от нуля или равное нулю. Логично бы­ло предположить, что пространству в районе Хауптплац свойственно сжи­маться, хотя возможны были и иные объяснения. Как бы то ни было, но тем зримо подтверждалась правота Парменида и Зенона, утверждавших, что движения нет, а есть лишь ряд последовательных состояний покоя, равно как и то, что бытие есть, а небытия нет.

На волшебной Вшивой горке в Гончарах[1] таких чудес бывало трина­дцать на дюжину, так что дивиться было особо нечему. Но в Бадене такое случилось со мной впервые, и тогда я понял, отчего меня вечно тянуло на Хауптплац.

Помимо чудес, на них свершавшихся, эти два места роднило и то, что оба они жестоко пострадали от пожара 1812 года и оба переимено­вывались из соображений политической конъюнктуры: Вшивая горка — в улицу революционного портного Моисея Гольдштейна, назвавшегося В.Володарским, а Хауптплац — в Адольф-Гитлер-плац.

В детстве человек гораздо более хрупок, чем кажется. И детская неудача может отразиться на всей дальнейшей жизни. Особенно, если все происходит в такой тонкой материи, как творчество. В юном возрасте — в десятом классе — нашей героине пришлось пережить фиаско.

 Им, как сказал поэт, была ясна книга природы.

В «Калевале» изображена вся финская жизнь в щедрой север­ной стране, где множество све­тящихся прозрачной водой
озёр, где бегут студёные хрус­тальные реки, рокочут водопа­ды, журчат лесные ручьи, а бе­рега омывает безбрежное пен­ное море.

Финляндию можно назвать страной воды, по тщательным подсчётам в ней 188 000 боль­ших и малых озёр, 650 рек и 1 100 км морского берега. Поэто­му стихия воды в «Калевале» присутствует всюду, перелива­ясь всеми красками, представ­ляясь самыми разными смысла­ми и образами. В самом начале поэмы в первой песне или руне появляется дочь воздуха, олице­творяющая творческую силу жизни, которая становится ма­терью воды. Когда она спуска­ется из воздушной небесной страны, она встречается со сти­хией моря, на котором ещё нет суши:

природы.

В «Калевале» изображена вся финская жизнь в щедрой север­ной стране, где множество све­тящихся прозрачной водой
озёр, где бегут студёные хрус­тальные реки, рокочут водопа­ды, журчат лесные ручьи, а бе­рега омывает безбрежное пен­ное море.

Финляндию можно назвать страной воды, по тщательным подсчётам в ней 188 000 боль­ших и малых озёр, 650 рек и 1 100 км морского берега. Поэто­му стихия воды в «Калевале» присутствует всюду, перелива­ясь всеми красками, представ­ляясь самыми разными смысла­ми и образами. В самом начале поэмы в первой песне или руне появляется дочь воздуха, олице­творяющая творческую силу жизни, кот

«Калевала» - финский народ­ный эпос, песенные сказания, песенная память финского на­рода.

Ещё в первой половине XIX века в финских и карельских деревушках можно было встре­тить вдохновенных песнотвор­цев, которые играли на кантеле, музыкальном инструменте, изобретённом вещим старцем и певцом Вейно, и под его стру­ны пели руны (руна по-фински и значит песня, или стих), по­свящённые подвигам много­численных героев мифической древности.

от: Александра Яковлевича Трошина

Здравствуйте Светлана Афанасьевна.

Все присланные Вами материалы получил. От­ложил все дела, и вот только сейчас закончил оз­накомление с материалами. СПАСИБО ВАМ!!!

Открыл для себя некоторые неизвестные мне детали. Материал обширен и видимо я ещё не раз вернусь к детальному осмыслению его. Нужно для этого время.

А сейчас скажу одно: какая же Вы молодец!!!

Я преклоняюсь перед Вашей преданностью, памятью, верностью и любовью!!!

С ИСКРЕННИМ УВАЖЕНИЕМ!

Ваш А.Я.

Книги Олега Куваева были востребованы во все времена. Вот показательный пример. В советское время, когда был жуткий дефицит в книгах, не­смотря на многотысячные - многомиллионные тиражи, одна читательница от руки переписала для своего сына-школьника «Тройной полярный сюжет» писателя. Востребовано творческое на­следие писателя и в веке нынешнем. Эта любовь читателей - плата Писателю за то, что писатель, когда пишет свои книги для них, исповедует за­поведь: «Пиши о чём кричит душа» (О.К.)

А они, читатели, в свою очередь, выстраивают свои судьбы по произведениям Куваева, участвуя своими созидательными делами в жизни страны, России. А свою любовь к книгам писателя, к Лич­ности писателя переносят и на нас, его родных: высказывают своё мнение, делятся своими мыс­лями в беседах, пишут письма. Пишут его биогра­фию.

Вот только, жаль, что писать хорошо я не умею - Бог обделил талантами. Как говорится: «коль не дано, так не дано». Те робкие попытки, которые я делаю, написав несколько статей-очерков «Ка­мень верности», «Я снова верю в свою звезду» и другие - это просто Святой долг перед Олегом: рассказать читателям его о нашей Вечной Любви и о его Великом Прощении. Кто же ещё расска­жет о Нём, как не я - женщина, которую он на­звал своей Женой?! И я, пока жива, а мне уже 76, делаю это, ибо не имею морального права уно­сить какие-либо тайны, касающиеся личности писателя, с собой в могилу, откуда уже не расска­жешь НИЧЕГО.

Искренне Ваша,

перед Богом названная Олегом верная жена -

со следующими названиями: том 1 - «Дом для бро­дяг», том 2 - «Территория», том 3 - «Устремля­ясь в гибельные выси». Хотя, насколько мне изве­стно, уважаемым издательством была проделана огромная работа, и было сделано всё, чтобы че­тырёхтомник увидел свет именно в этой серии, именно в этом году.

Дорогая Наталья Ивановна!

журна­листику, Патлань позвонил мне и сказал, что он готовит в Палатке сборный концерт и хотел бы включить туда нашу сцену с рок-н-роллом. Я недолго упирался. «А Галка как?» - «Твоя парт­нёрша уже ждёт не дождётся. Пару-тройку дней порепетируете, вам хватит» - «Ладно, уговори­ли, но только один раз» - «Договорились, я на тебя рассчитываю».

«Почему улыбались звёзды» был нашим по­следним спектаклем. Ставил его уже другой ре­жиссёр - Владимир Фёдорович Патлань, а Тер- тиц, получив северную пенсию, благополучно отбыл в Москву. Но коллектив-то распадался. Нет, «старики» остались (что им ещё делать?), а молодёжь, у которой «вся жизнь впереди» и планы меняются чуть ли не ежедневно, разбега­лась. Кто-то покинул пределы Магадана. Кто-то взялся за подготовку к выпускным экзаменам. Собирались в ЦРС трубач Алик Горбачевский, наш певец Сашка Кусиков, электрик с лицом Шаляпина Витя Сапожников. После несколь­ких спектаклей перестал ходить и я. Киселёв,

Танюша с готовностью удалилась в ванную и через пару минут, цокая каблуками, предстала пе­ред собранием в мини-бикини. Чертовка дейст­вительно была хороша. Её фигура, словно выто­ченная из розового мрамора, как будто даже све­тилась. Главные прелести едва прикрывались уз­кими полосками ткани и практически ничего не скрывали. Возбуждённые зрелищем мужики по­вскакивали с мест и, подхватив Танюшу под руки, вознесли на стол, где она сначала застыла в позе смущающейся Махи, а потом, словно вознамери­лась побить рекорд Деревягиной, принялась гар­цевать между бутылок и тарелок.

Меня усадили, точнее, втиснули между двух бале­рин, в одной из которых я узнал Галину Деревяги- ну. Прима магаданского балета запомнилась мне в основном по юморному хореографическому номеру (повторявшемуся из концерта в концерт) «Повара», где она и её партнёр Фролов хлопали себя по телу, выбивая мучные клубы. Деревягина блеснула присущей ей экстравагантностью и тут, на столе, среди бутылок, тарелок с салатами и ка­стрюль с пельменями, выдала, ничего и никого не задев, искромётную забойную румбу.

«Ну и что же?» - «Значит, дождь пойдёт сей­час». Но в конце концов почти уступала его нати­ску: «Муж узнает, будет так переживать». На что Яшка отвечал: «Лора, я даю вам слово джентльме­на, что на это дело мне плевать!» Но вот личные отношения у пары не сложились. И вообще Райх быстро покинула город, промелькнув на магадан­ской сцене ярким метеором.

С идеологической точки зрения драматической труппе придавалось приоритетное значение. Но цветом театра была всё-таки оперетта. Народ ва­лом валил на музыкальные спектакли, поэтому ста­вились они чаще. Как ни крути с партийными уста­новками, а финплан выполнять надо.

Примадонной номер один 1956 года я бы назвал Анну Васильевну Грибкову, обладавшую мягким певучим голосом. Она стала первой в Магадане «заслуженной артисткой». Вернее, приехала уже с таковым званием (из Хабаровского театра оперет­ты). Несмотря на солидную комплекцию, Анна Ва­сильевна продолжала играть роли молодых геро­инь: Чаниту («Поцелуй Чаниты»), Лену («После свадьбы»), Лолиту («Где-то на юге»), Зорику («Цы­ганская любовь»). Ничего получалось, когда она трясла, пардон, своими телесами, исполняя танец молодой цыганки. В 60-е годы Грибкова, кажется, какое-то время занимала пост директора театра. И то, наверное, благодаря своему мужу, начальнику управления культуры Г.М.Слюзко.

В число ведущих артистов драматической труппы входил, помимо Лекаревой, и Александр Николаевич Мартынов. Ему здорово подфартило тогда: обком партии разрешил воплотить на ма­гаданской сцене светлый образ Ленина. В 1956 году Мартынов сыграл вождя в «Кремлёвских ку­
рантах» Н.Погодина. Потом у него будут и другие «шедевры» ленинианы, и в конце концов он полу­чит звание «заслуженного» Но в общем его роли были клише с портретов Ильича в фильмах «Ле­нин в Октябре» и «Ленин в 1918 году», а мы втиха­ря посмеивались над артистом, изображая, как он вскидивает руку и объявляет: «Социалистическая революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, свершилась!»

  Рита Белль и Артем Смирнов стали встречаться.

Последние несколько месяцев.

 А началось все с того, что Артем спас Риту из лап «лунатиков», целых пять раз.

Девушка решила, что это судьба. Артем – рыцарь. Принц на белом коне!

На удивление было много общего, не столь заметного на первый взгляд. Она любила фиолетовый.

Глаза и волосы Артема были именно такого цвета. Она любила страсть, азарт и жажду острых ощущений. Артем будучи замкнутым и сдержанным,  хотел изменить себя. Так же, стремился проникнуться азартом.

Они оба любили страданье и кровь.

Рита была ненасытна. Её жажда была, как у маленького вампира, которому требуется куда больше крови, чем взрослому. Её кожа была гладкой, как у младенца, а на щечках цвел, нежный румянец.

Девушка была похожа на сдобную булочку.

 Такая пышечка! Кровь с молоком, просто глаз не отвести.

 

 

Студия при театре была всё-таки открыта. Об этом я узнал из той же молодёжной газеты, был даже объявлен творческий конкурс. Правда, из Профсоюза никто не изъявил желания идти туда, а я решил работать на два фронта: и студию посе­щать (нас набралось человек двадцать, выдержав­ших конкурс), и продолжать играть у Георгия Ро­мановича.

коллектива были две старые вольфовки, четыре кайлушки и до черта рабочего времени. И Полёт-савраска, всхрапывая под дощатым люком у порожней вагонетки, тоже не очень портил воздух, а когда портил, в лаве пахло конюшней, живым естеством…

Вот когда таким образом производственная жизнь на «Любе» наладилась, в забои и заявился Коняк. Он начал с разложения рабочего коллектива. Это слу­чилось в конце июня, и тайга уже запросто могла и прокормить, и даже понежить человека. Это Коняк стал втолковывать Ване Арцыбашеву. Что тут, на самом деле-то, киснуть. Да и завалиться этот погре­бок может. А в тайге, только вздымись на ближнюю горку да нырни в багульник, в хвощи там посви­стывают бурундуки, там дятлы ревмя ревут, и запа­хи, кто умеет нюхать, и тени зелёные...

Ваня пожаловался начальнику шахты. Такие раз­говоры могут резко снизить производительность тру­да. Надо принять меры.

Начальник шахты стал меры принимать. На следующее утро бросил к ногам Ко­няка кайлушку, рядом поставил зажжённую вольфовку. Потом, тихонечко посвистывая, отмерил по пласту трёхметровый пай. Это тебе, «вождь», урок до вечера. Не сделаешь...

Коняк угрюмо продекламировал:

И ты думаешь, что я...

Рогов скинул брезентовую куртку, поднял кай­лушку, светильник. Он именно так и думает. Этот урок Коняк должен к вечеру сработать. Иначе...