Умер, упокоился, отдал Богу душу. Скончался у меня на глазах.

   Но кдк?..

  Как я его нашел? Сейчас расскажу, и ты сможешь безза­стенчиво мною восхищаться. Когда Иво Май нарушил непри­косновенность моей личности, я стащил у него бумажник...

  Как он умер? — перебила Розалия. — Попал под поезд? Подавился сливой?

У Гарцовника нет ни одного экземпляра рукописи,— заявила Розалия. — Я все тщательно обыскала. У меня было достаточно времени, чтобы ничего не упустить.

Верю, но ты не учитываешь, что он мог ее спрятать в собственном издательстве.

Мог — но не спрятал. Я провела там полвоскресенья и утверждаю это с полной уверенностью.

Я изумленно на нее посмотрел. Розалия гордо улыбалась.

Это было самое настоящее письмо, не напечатанное, а написанное от руки на самой настоящей почтовой бумаге! — восторгалась тем временем Розалия. — Я ничего такого еще ни разу не видела!

Он рассчитывал на большое приданое, которое помогло бы ему восстановить пришедшее в упадок родовое гнездо, разо­ренное отцом — распутником и повесой. И уже присмотрел не­скольких не слишком толстых, не слишком глупых и не слиш­ком уродливых девиц, чьи отцы мечтали породниться с хорошей семьей, пусть даже жених и гол как сокол.

Нет, — сказал антикварий, — но если бы я хотел ее встретить, то на­чал бы с наиболее вероятных мест. Прежде всего кухня. 

Нет, я не это имела в виду. Я шла по дому с розеткой, в какой-то момент поставила ее и теперь не могу вспомнить, где.

Ах, вот что, — сказал мистер Годфри. — В таком случае вам стоило бы вспомнить в подробностях, какой дорогой вы шли по дому.

 Гулять среди воспоминаний, — многозначительно сказал Роджер. — Но не погружаться в них, потому что это дело гибельное, а только найти варенье и сразу вернуться.

Фрагмент романа

Длинная комната с большими окнами, которую все живущие в доме называют галереей. Одна дверь из нее ведет в сад, другая — вглубь дома, а ближайшим образом — к короткому коридору на кухню. Близ двери, ведущей в дом, — столик, заставленный безделушками, в дальнем углу — дверь в чулан, задвинутая шкафом. На стене над столиком старинная кар­тина. На ней пастушка, стоящая в раздумье, рядом на скамье ее кавалер с лютней, низко склонивший голову, позади в кустах — что-то похожее на гробницу. На заднем плане роща, из которой на опушку выходит еле за­метный волк.

Всегда есть повод говорить о запустении. Все лучшее миновалось, рыцари ушли. И в папоротнике руины арки, — сообщил он дагомейской богине. — Что ты думаешь? Другой на твоем месте уже вовсю искал бы, что оставило этот отпечаток. Впрочем, никто из них не помнит. Разумеется. Не забудь спросить об этом викария, может быть, его наблю­дательность. — Он поставил богиню на место. — Боже мой, если бы тебя слышала мама, она сказала бы: «Гектор, прекрати и немедленно сосредо­точься!» На чем же? Да, на масле. Аспидное масло. Мисс Робертсон смотрит в окно. Почтальона она не видит — впрочем, Бог с ним, — зато горничная идет через сад к дому. Проходит мимо фонтана. кстати, она должна была видеть мисс Праути, если та в самом деле была там, где говорит. Однако обе они. Впрочем, с той стороны фонтана, кажется, есть скамейка. Да, не­сомненно, там скамейка, я ее помню. Если там сесть, то изваяние посреди фонтана тебя заслонит, и от дорожки тебя не будет видно. Надо это прове­рить. Изваяние там крупное, возводили в лучшие времена. Какой-то подвиг Геракла, видимо. Возможно, неканонический. Гектор, ради всего святого!..

Эта моя ярость - из-за нашей семьи, из-за неудачи с балетом мое желание вырваться, моя подростковая страсть быть на виду и как-то выразить себя вытолкнули меня из нашего маленького городка в Нижней Саксонии в Париж и в модели. Внешность была только, - ну. что-то вроде педалей у велосипеда. Да и сколько-нибудь выдающейся внешности тогда не было! Мой приятель-одноклассник увлекался фотографией, он сделал мне любительское портфолио и послал на конкурс в модельное агентство. И я почему-то победила. А мама моя. Когда я ей сообщила, что мне надо ехать в Париж, была очень удивлена: «Модель? Ты? Да ты же не выглядишь как модель!» То есть да.  рост у меня не модельный, всего 170 см, а тогда и того меньше было... Так, просто худенькая востроносая блондинка.

У 15-летней дочери на уме только свидания, в каникулы ничего не делает, хотя оценки за семестр плохие. Не понимает, как это скажется на се будущем. В Америке нет экзаменов, к которым можно поднапрячься: в колледж поступают по итогам учебы в школе за последние 4 года. Первый год идет... Как быть? Марина. 10 лет, Флорида, США 100-100

К дочери семи лет во дворе задирается мальчишка, лупит ее, кидается грязью и песком. Она попросила отца вступиться. Но тот сказал, чтобы училась давать сдачи. Неделю дочка сидела дома, а когда вышла, первым се встретил тот задира. И ей пришлось «принять бой». Правильно ли девочке драться с мальчиком? Стоило ли папе вмешаться? Алевтина, 29.чет, Кострома 99-100

А когда всё более-менее отладили, Корнилов свалился. Перенапряжение, самый настоящий нерв­ный срыв. В конце олимпийского лета одна тысяча девятьсот восьмидесятого.

До того Валентин Семёнович без выходных и отпусков крушил-брушил на своих фермах. Чисто трактор. Первым шёл во всяком деле. С наскоку. Как в рукопашной атаке молотил налево-направо. Только на жену времени не хватало; дальше одного ребёнка у них по семейной части не пошло. Сторонних баб вовсе не замечал, хотя некоторые вокруг ходили далеко не украдкой, и порой весьма призывно заглядывали в глаза во всей откровенной простоте своих бесхитростных возжеланий: по причине усиленного самогоноупотребления никитинским мужикам было не до того самого.

В детстве человек гораздо более хрупок, чем кажется. И детская неудача может отразиться на всей дальнейшей жизни. Особенно, если все происходит в такой тонкой материи, как творчество. В юном возрасте — в десятом классе — нашей героине пришлось пережить фиаско.

Кроме того, эта лирика как бы устремлена вверх, конечно, не к розовому осьминогу, но куда-то далеко, может быть, за любую мыслимую грань нашего возможного понимания.

Александр Бараш. Образ жизни. Предисловие Ильи Кукулина. М., «Новое литературное обозрение», 2017, 176 стр.

Еще один герой научных разысканий Алексея Балакина — Алек­сандр Воейков (1778 — 1839).

Сразу после увольнения Кэпа на разговор с директором хотела решиться Санька. Но, стоя перед железной дверью кабинета, не смогла, не осилила — и впервые почувствовала себя мышью. Ганин был рядом, но не поддержал.

Так что первое условие формулы свободы состоит в том, что взросление — процесс болезненный, переворачивающий мир с ног на голову (и часто пре­вращающий подростка-бунтаря в, если пользоваться терминологией той же Маклин, «длинного и унылого старшего»). Но настоящее взросление — это не принятие конформизма как образа жизни, а умение отвечать за свои поступки.

В том-то и проблема, что претензии последних лет на возрождение империи подкрепляются по эту сторону границы не визией будущего, а наспех намалеван­ным, гремящим плохо подогнанными частями декоративным задником с витеватой надписью «Великое прошлое». На всякий случай для тех, кто спросит, причем тут иврит, замечу, что это язык Завета, язык общения с Богом (сравните у Геннадия Каневского «Бог говорит со мной на языке иврит, / но я не знаю этого языка»).

Остранение привычного, затер­того словосочетания путем помещения его в непривычный контекст (не «стена плача», но «стена смеха и плача»). Игра смыслами, отчего фразоиды восприни­маются двояко или даже трояко — здесь «вгонять в краску» означает в том числе «отражать эпоху посредством живописи». Брутальный эротизм — в приведенном фрагменте смягченный, но вспомним самые, пожалуй, известные стихотворения Кабанова «Говорят, что смерть — боится щекотки...» и «Ты обнимешь меня об­лепиховыми руками...» Актуальность, даже, пожалуй, фельетонность («Наш пре­зидент распят на шоколадном кресте: / 82% какао, спирт, ванилин, орехи.»).

Может, он потому и застопорился, что, в сущности, не готов был к новым отношениям, в глубине души даже не хотел их, а если и хотел, то только по инерции, поддаваясь магии общего места, мужской тривиальной интенции (выражение доктора Крупова).

Славе отчего-то сделалось грустно, настроение испортилось, словно у него отняли что-то хорошее. Оставшееся время командировки показалось пресным и слишком долгим. Он откупорил еще бутылку пива, хлебнул. Ну вот, теперь и пиво, которое совсем недавно было вполне себе, стало вдруг кисловатым. Как же легко сломать человеку кайф, огорчился Слава. Даже если стук был случайным и кто-то просто ошибся дверью, все равно уже было не так, как раньше.

Все упиралось в яхту, но мечтать-то не запре­тить, а когда и не помечтать, как не в командировке. Из чужого города, словно из другого измерения, на свою жизнь, да и вообще на жизнь смо­трится по-другому.

 

Стук был короткий, неуверенный, даже можно сказать, робкий. Тук-тук-тук... и пауза. Вслед — еще такой же, но более тихий, вкрадчи­вый, эдакое еле слышное постукивание, словно человек задумался и чисто механически, стоя уже не лицом, а боком, как бы приготовившись к от­ступлению, костяшками пальцев слегка барабанит по дереву.

Человек на фото выглядел матерым альпинистом — широкие плечи, обветренное, бронзовое от солнца лицо в темных очках, горнолыжная курт­ка, а в обнимку с ним коричневый мишка косолапый. Странно, да. Но таких странностей на ее аккаунте было предостаточно. Люди делились ими не просто охотно, но даже с азартом, словно давно мечтали об этом, ра­довались, что нашли наконец единомышленников, у которых схожие при­страстия, те же увлечения.

Просто их было слишком много, они, разной окраски, яркие, пестрые, сцдели и лежали на шкафу, на полу, на кровати, на полках с книгами, на комоде, чуть ли не друг у дружки на головах, короче, везде, где толь­ко можно, так что свободного пространства оставалось минимум, и это, конечно, было перебором. Некоторые были уже довольно дряхлыми, про­питавшимися серой пылью, так что казалось, что и в комнате пахнет вет­хостью и даже немного сыростью, какая бывает в древних квартирах, в которых живут древние нездоровые старики.

Что они собирают уйму пыли, а в пыли заводятся всякие клещи, жучки и прочая нечисть, ее совершенно не волновало, несмотря на то, что она частенько покашливала или у нее вдруг, ни с того ни с сего, начинался на­сморк, явно аллергический.

ИГРУШКИ

Она не могла удержаться от того, чтобы не схватить зверя и не прижать к своему небольшому изящному телу. Зверя, сразу оговоримся, не на­стоящего, а обычную мягкую игрушку, какими полны все магазины игрушек, иногда их продают и в цветочных лавках, потому что нет сувенира лучше.

книг в сети — не отменяет необходимость библиотек. Поскольку библиотеки — не просто собрания книг, а галереи — картин и прочих артефактов. Это площадки для встреч, обсуждений, для различных культурных проектов. Так и редакции.

На конференции в Лос-Анджелесе профессор Джон Глэд, не мудрствуя лукаво, сказал: “Дайте мне сто тысяч наличными, и я спасу русску

Поясню, сделав небольшой zoom out.

А ты жил через улицу, улицу звали «Богдана Хмельницкого»; когда её переименовали в «Бобура», нас обоих там уже след простыл.

Я был Рахман, ты был Рахим.

Нет больше на Поварской «Дружбы народов», нет на Пятницкой «Иностранки», нет на Садово-Триумфальной «Ариона», нет на улице Правды «Октября»... «Знамя» перебралось в офис неподалеку, но изрядно уплотнившись. Пожалуй, только «Новый мир» остался там, где был, но и его несколько лет назад пытались выселить.

Вот только что прокатилось по Фейсбуку письмо от Андрея Волчанского, главного редактора «Современной драматургии». Журнал на грани закрытия, финансирования на 2018-й практически не выделили.

Ну, применительно к Трифонову это еще можно понять. При его жизни присуждение такой премии писателю, работающему в СССР (или уже за его пределами), было вопросом литературной политики, и в большой игре, развертывавшейся вокруг Пастернака и Шолохова, Солженицына и Бродского, фигура «просто» талантливого писателя Трифонова не котировалась.

«Асан» вызвал бурный общественный отклик. Многие участники чеченских кампаний — некоторые из них сами писали военную прозу — упрекали Маканина в фактических ошибках и искажениях, не говоря уже об «очернительстве».

И все они, даже неутомимый, искрящийся, солнечный (наверное, даже во сне) Лёха, распрощались, заспешили по домам, разошлись, и Вера осталась с Гариком вдвоем на прокуренной кухне, в тишине. Впрочем, тишина была только для Гарика, ночная тишина 1970 года, Вера слышала то вой автомобильной сигнализации, то тяжелые басы, кажется, от соседей снизу. Свой 2017-й.

Опоздание свое, два с половиной часа, Вера отработала, вышла из конторы в половине десятого вечера. Глаза не смотрели, язык не ворочался, ноги едва шли. Даже есть уже не хотелось. Тем более не хотелось звонить Николаю. Да и что бы она ему сказала? Что если сама открывает дверь (сама и, наверное, без свидетелей; это еще следовало проверить), то попадает в квартиру 1970 года. В ту самую, очевидно. Та самая квартира, тот самый дом, тот самый город, та самая страна — время другое.

     Откуда солнце?

     Из окна.

     А что там, за окном?

Вера вступила в прихожую с деревянным крашеным полом и оклеенными бумажными обоями стенами. Пальто на крючке. Ботинки. Вера об них споткнулась.

Он торопливо принялся ее утешать:

    Ты могла перепутать подъезд, и ключи могли совпасть, знаешь, как в кино, «Ирония судьбы».

Вера отомкнула замки. Не переступая порог, всмотрелась в полумрак прихожей. Ничего. Ни тени, ни шороха. Вера шагнула в прихожую, но двери за собой не закрыла, оставила путь к отступлению. Ни на что не обращая внимания, пролетела на кухню, схватила со стола смартфон и рванула из квартиры вон. Дверь захлопнула и понеслась вниз по маршу.

Молодой человек на черно-белой фотографии. Темные глаза, темная челка, прямой маленький нос. Белая рубашка, галстук. Игорь Васильевич Никодимов, 1944 года рождения, русский.

Вера проснулась засветло.

Открыла глаза, закрыла. Лежала, слушала, как проезжают внизу машины, как урчит на кухне старый холодильник.

Ночью он еще раз перечитал монографию Кристиана, копируя в отдельный файл некоторые места, которые могли пригодиться.