Старой обезьяне было грустно и одиноко. Она стыдливо прятала свою потертую и облысевшую спину в тени листьев дерева, на котором притулилась, стараясь стать маленькой и незаметной. Она понимала, что зажилась в этом мире, но ничего не могла с этим поделать и влачила свое существование, как умела.

   Не бойся.

   Почему?

   Я полюбил тебя.

   И ты не убьешь меня?

   Нет.

   Никогда?

Жил да был странный суслик с большими синими глазами. Он очень хотел увидеть море, хотя и не знал, что это, но морем бредил. Чтобы его найти, однажды суслик собрался в дальний путь. Долго скитался странный суслик по миру, истрепал свою красивую шелковистую шкурку так, что она висела лохмотьями, и от всей красоты у него остались только огромные синие глаза. Но однажды, подойдя к краю скалы, суслик наконец увидел море. Оно было огромным, безбрежным и красивым, как сама жизнь. И суслик остался на этой скале, чтобы каждый день видеть свое море: то ласковое и тихое, как поцелуй мамы, то грозное и бушующее, как рык льва. Изо дня в день любовался суслик морем и был счастлив.

Но как-то к подножию скалы приплыл прекрасный дельфин. Его кожа серебри­лась в лунном свете, и он казался каким-то сказочным, мифическим существом.

Стрелочник не знал, что ему приходится жить в мире, где все зеркала кривые и показывают не то, что есть на самом деле, а нечто иное. Настоящие же зеркала, на­оборот, клеймились «кривыми», считались браком и по возможности уничтожались.

Иногда Стрелочнику снилось, что был ангелом. Он вспоминал, как любил смо­треть на звезды, летал по ночам во сне, путешествуя по самым разным мирам, ку­пался с дельфинами в море, разбрызгивая руками серебро лунной дорожки, задор­но и во весь голос хохотал. Ему чудилось, что когда-то он искал вместе с друзьями в таинственном заброшенном доме клад, но вместо этого они нашли дверь в иной мир, куда бесстрашно шагнули и вернулись обратно только после невероятных приключений.

Жил да был Стрелочник. Где данный господин жил и был, он не знал и сам, по­скольку единственное, что его интересовало, — переводить стрелки. Это было его любимым занятием. Он переводил стрелки на железнодорожных путях, перево­дил стрелки в часах и просто переводил стрелки там, когда и где ему это удавалось.

Мной узнаваемый в каждом обличье новом,

Один из тех нескольких, слушающих мой полубред, Рядом стоит. Не умею назвать его словом.

Некто, отрабатывающий на мне приемы ушу, Разнообразящий жизнь мою, скрытый под маской... Этот. Тот, кому интересно то, что я напишу,

Снова толкает под руку,

Но никогда не унижает подсказкой.

 


- Евгений Алексеевич, на территории Се­веро-Западной Сибири живут малые наро­ды, корни которых уходят в далекое про­шлое, и этим регион интересен этногра­фам. Однако все, что мы знаем о коренных народностях - знаем в основном с тех вре­мен, когда Сибирь вошла в состав русского государства. А вот что было тут до этого, че­го нам не рассказывает этнография - во­прос к Вам как к известному исследовате­лю археологических культур Северной Азии.

под Парижем. Но попытки обнаружить там могилу, предпринятые автором в 2016 году, к успеху не привели. Благодаря небольшому расследованию (выразившемуся в отправке запросов на все па­рижские кладбища и посещению некоторых из них), а главное, помощи господина Фредерика Темпье (Frederic Tempier) — сотрудника админис­трации кладбища Монмартр, удалось выяснить, что Коломейцевы были похоронены на кладби­ще Баньё (Cimetiere parisien de Bagneux), распо­ложенном к югу от Парижа на авеню Маркс- Дормуа в городе Баньё департамента О-де-Сен.

С 15 ноября 1910 года по 14 август Н.Н. Коломейцев командовал линейным кораб лём «Слава», который в этот период находился во французском порту Тулон. Туда он пришёл 24 ав­густа 1910 года для ремонта котлов, вышедших из строя во время похода. Ремонт продолжался до 23 июня 1911 года.

Откровенно говоря, это бы­лоудивительным совпадением!».

Уже в ходе работ Русской полярной экспедиции фамилия Коломейцева была впервые увековечена на географической карте. Толль назвал в честь не­го бухту на полуострове Заря, расположенном се­вернее залива Мидцендорфа и реку, впадающую в залив Вальтера (часть Таймырского залива).

В сентябре 1900 года началась первая зимовка яхты «Заря» (которой командовал Н.Н. Коломей­цев) в бухте Колина Арчера на побережье Таймы­ра. С самого начала плавания у командира судна возникли конфликты с начальником Русской полярной экспедиции бароном Э.В. Толлем. Стало очевидно, что их дальнейшая совместная работа невозможна и кто-то должен покинуть судно. Впрочем, для этого были и объективные причины.

Все, как положено, по старшинству: командир впе­реди! — дружно определились мы и неизменно придерживались этой диспозиции.

Поездка наша была не только полезной, но и развеселой, надо сказать. Видавший виды редакционный ГАЗ-69 (под водитель­ством Миши Воротникова) за три дня исколесил немало дорог, а случалось, одолевал и бездорожья; побывали мы, как и намеча­ли, во многих шипуновских, поспелихинских и алейских совхозах и колхозах, встречались с людьми самыми разными — агронома­ми и механизаторами, парторгами, комсоргами и животновода­ми, руководителями крупных и мелких хозяйств... и непременно заглядывали в райкомы комсомола, где инструктор ЦК ВЛКСМ и куратор юго-западной сибирской зоны Геннадий Сидорович Гоц чувствовал себя, что рыба в воде, атмосфера ему знакомая.

И в это же время появился но­вый заместитель редактора, Николай Григорьевич Дворцов, че­ловек, в отличие от Попова, сдержанный, обстоятельный и доб­рейший — это у него и на лице было написано. Он как-то сразу, естественно и без малейшей раскачки влился в коллектив и без­оговорочно стал  своим.

Вот в эту га­зету и явился я в декабре пятьдесят пятого и (после месячного испытательного срока) остался в ней и прослужил верой и прав­дой ровно шесть лет. А начинал я свою «молодежную» карьеру, когда работала там целая команда ленинградских молодых жур­налистов (приехавших «осваивать целину»), остроязыких, неза­висимых, отлично владевших словом, как мне казалось тогда, — Виктор Головинский, Роза Копылова, Глеб Горышин, Олег Петров, Борис Сергуненков...

Помню, мы с Головинским сидели в одной из угловых комнат, смежной с другой, совсем крохотной боковушкой, типа приемной, через которую мы и проникали в свой довольно просторный и свет­лый, с двумя большими окнами кабинет.

Вторым будет принят в писательский Союз прозаик Николай Дворцов, но это случится гораздо позже...

И в том же далеком, пятьдесят первом, уже распрощавшись со школой, махнул я в Барнаул, работал сверловщиком на вагоноре­монтном заводе, а в октябре был призван на флот, что больше меня удивляло, чем радовало.

Нет, заголовок этот не мной придуман. Но известен он мне еще с той поры, когда я учился в школе и потихонечку за­нимался версификаторством — писал стихи типа «Выдь на Обь, чей там смех раздается...» Ну, совсем не по-некрасовски! Наоборот: это, мол, только в те давние некрасовские времена стон и плач доносились с Волги, а сегодня — особенно у нас на Оби — другая жизнь и песни другие.

Друг

Из двух Эдуардов — Багрицкого Он любит, пожалуй, чуть меньше... Во мне нету шарма бандитского,

Но дома есть пачка пельмешек.

И сколько нам дружбы ни дадено, Но в час, когда мир я покину,

Он молча со щёк моих каменных Последнюю сбреет щетину.

В студенческие годы Александр купил на всю стипендию че­тырехтомник Даля. Домой, к Лизавете и Вероне, шел счастли­вый. Лиза онемела (да любая бы на ее месте дар речи потеря­ла) — до следующей стипендии целый месяц! Справедливости ради нужно сказать, что молодой отец подрабатывал на инсти­тутской кафедре лаборантом, так что какие-то денежки держал про запас.

Игли-бигли

Крабле-бле

Дождь идет на корабле

Биги-дриги

Пирли-понт

Боцман взял дырявый зонт, Весь промок и весь простужен, Только рыбам зонт не нужен.

Закрепив края листа за

 

воротник блузы, надевала шедевр вместо жабо. Оры- бение длилось не долго. Агна неизменно щедро выбрасывала свою жизнь на торговый прилавок.

Агна разом ощупала длинные тонкие пальцы Марии, и первым делом  при  встрече  с пальцами,  и вообще  при  первой  их встрече, вслух  постановила,

 

 что из Марии  выйдет  превосходный  виночер- пий. За год практических занятий тело Марии привыкло плыть, на- конец, в одном направлении  и

 

наловчилось  виртуозно  черпать не только вино, а и невиданный, если не сказочный жизненный опыт.

Он рассчитал, что при увеличении продолжительности пребывания в минусовой темпера- туре и уплотнении графика тренировок, через пять-десять лет,

 

ког- да солнце, наконец, не взойдет, у него появится шанс прожить свою жизнь заново. Прожить новые дни без солнца, покрытые безупреч- ным

 

льдом и катастрофой во имя его спасения.

Кристос падал лицом в траву, и все его тело впитывало запах но- вой земли. Корни растений превратили эту почву в защитный жи- лет. Рано или

 

поздно каждый корешок растворится в ней, впрочем, как и лежащий к ней лицом маленький человек.

Моя жизнь теперь наполнена смыслом. Точно знаю, что нужно делать, а что -- не нужно. А ещё я разучился думать о себе. Наверно... Человек должен быть шире самого себя. Душа должна весить больше тела, как минимум тонну...

   Где-то спустя три месяца после Синичкиных родов в нашем театре состоялась премьера спектакля "Царь Фёдор Иоаннович", где Бересклет доверил мне играть царя Фёдора. Сами знаете, какая это роль -- заветная мечта любого актёра. А вся пьеса, мощное и великое творение А.К.Толстого, -- думаю, самое зрелищное и глубокое, что было создано для театра.

   Знаете, когда мы отмечали рождение нашей с Ксенией дочки, Ольга Резунова спросила:

   -- Вань, вот ты скажи: в твоей жизни было что-нибудь такое, мистическое и необъяснимое?

   Я ушёл в думу, старался что-то вспомнить, но ничего такого на ум не приходило.

   Со мной стало происходить что-то странное. Я всюду искал глазами милую незнакомку. Уже не трепал языком перед спектаклем, а задолго до начала стоял за занавесом и смотрел в зал, высматривая её среди зрителей. А после спектакля караулил на выходе. Но, к сожалению, в театре она больше не появлялась.

   Богатство там не ахти какое, а всё же и диван, сломанный и растрёпанный, и тот забрали. Телевизор, машину стиральную и посуду более-менее сносную, бельишко опять же... да что и говорить, даже новенькую кровать у дочери Нели унесли -- может, пригодится. А как же, новая семья -- о себе думать надо, то да сё... Словом, одни белы стены оставили.

   Вася как узнал, что жена его вместе со всем обзаведеньем покинула, от сердечного приступа в больницу слёг. А там ему, аллергику, не то лекарство в организм сунули, и его анафилактический шок стукнул. В общем, не выходили. Неле об этом несчастье, естественно, сообщили, но на похороны она не поехала, хотя и трезвая была. Дети сейчас в детском доме, а сама она судится из-за квартиры.

   С Графином у неё тоже... не по-людски как-то. Трезвый он -- угрюмое депрессивное создание, а как выпьет, так самое настоящее чудовище, как будто в него какое-то зло вселяется. Потом и не понимает, как такое натворил... Напьётся, и Неля после синяки гримирует. Иной раз и не рассчитает дурь-то. Три раза с сотрясением мозга в больнице лежала. А один раз как-то забыл тряпку на руку намотать, чтобы следов не осталось, неудачно стукнул и ключицу ей сломал. Подруги её, "стервы", постоянно в уши надувают: дескать, бежать надо от такого изверга, пока совсем не зашиб. Но Неля -- ни в какую, даже в полицию не заявляла. Может, и впрямь любит, а то и деваться некуда: запустила троянского коня, прописала. А потом, Графин хоть и нелюдь, а деньги какие-никакие носит и на работу не гонит. Где, правда, добывает -- неизвестно. По ночам часто отсутствует и целыми днями где-то пропадает.

   Проснулся, сами понимаете, вне себя от бешенства и омерзения. Сердце яростно колотилось в груди, набивая себе ссадины, синяки и оскомины, и я задыхался, как будто только что пробежал марафон. Кровати Власова уже не было, и я лежал на холодных подмостках. Спокойствие и умиротворение бесследно улетучились, и меня охватило какое-то странное беспокойство, предчувствие чего-то зловещего... Одиночество я стал воспринимать ещё острее, впервые почувствовав всю беспомощность и незащищённость своего положения. Одно радовало: я изрядно похудел и стал таким же, как и прежде.

   Не успел я опомниться, как меня закинуло в другую чужую судьбу.

Кинуло меня в апатию и задумчивость. Я с содроганием вспоминал мерзкую жизнь Шмахеля и эту женщину. Я бы, может, и махнул на неё рукой -- дело житейское, обманутая женщина, -- но самое интересное, что я вспомнил эту вздорную особу и по своей жизни. Была она моей соседкой, живущая этажом выше.

   Как всё-таки забавно устроена наша жизнь...

   Закинуло меня в жизнь какого-то Шмахеля, директора мясокомбината. Довольно грузный мужчина лет тридцати пяти -- сорока.

   Сначала я увидел Шмахеля глазами его секретарши.

   Шмахель важно и величественно вошёл в приёмную, и секретарша при виде его расцвела, вскочила со своего места и чирикнула ласковым голоском:

   -- Доброе утро, Семён Генрихович!

   Шмахель мимолётно кивнул и прошёл в свой кабинет, чуть ли не ногой открыв дверь.

   Через пару минут секретарша зашла к нему с бумагами и чашкой кофе, и я увидел желеобразную чиновничью тушу, которая расплескалась на всю ширину стола. Словно перину бросили комком в чиновничье кресло.

   Бересклет ухмыльнулся.

   -- Мы здесь как раз для того, дорогой мой, чтобы ты, не дай Бог, покойника не сыграл.

   -- Ой, я так боюсь за Ваню, -- заламывая руки, всхлипнула Лиза. -- Мы должны сделать всё, чтобы спасти его. Мы просто обязаны!

   В этой её выходке так и сквозила игра и фальшь.

   -- А ты заметила подмену? -- спросил я Леру.

   -- Ещё как заметила! -- болезненно усмехнулась она. -- Даже влюбилась в своего мужа... Первый раз в жизни...

   -- А он?.. Он к тебе как... любит?

   -- Напрасно иронизируешь. Я понимаю, ты на меня в некоторой обиде: я тебя зажимал, главных ролей не давал. Но теперь всё изменилось: всецело покорён твоим талантом и готов предложить нечто очень серьёзное. Это поистине звёздная роль. Она подымет Ивана Бешанина на недосягаемую высоту.

Правда, тату она всегда делает временные, обычные наклейки. Одна надоела -- другую приляпает. Однажды мне призналась, почему настоящие татуировки не признаёт. Не серьёзно, говорит, проходящее. Я подивился её мудрости, и она мне ещё больше открылась: мол, позовут её в Кремль, как режиссёра, вручать Орден "За заслуги перед отечеством", и как она, разукрашенная, туда заявится? И в одежде Лиза не изменила себе -- откровенное блестящее серебристое платье, которое мало что прикрывало. И от всего этого соседство её с Гоголевским помещиком выглядело вполне гармонично...

   -- Жалко людей, очень жалко, -- со слезами повторял он всякий раз. -- В жизни всё очень плохо, гнусно и несправедливо. Те, кто страдают всю жизнь, и умирают мучительно. Я знаю, мне не долго осталось... Скажите: почему гении так рано уходят? Почему отмеряно так мало? Жалко, до боли обидно, когда внезапно и трагически на самом взлёте обрывается жизнь талантливых людей.

 

   Проснулся -- и глазам своим не поверил. Весь мой театр превратился в большую библиотеку. На сцене стояли стеллажи с книгами, а зрительный зал превратился -- в читальный. Прошёл вдоль стеллажей по узенькому проходу и с удивлением увидел, что стеллажи не заканчиваются арьерсценой, а уходят вглубь так далеко, что и глаз не хватит. И книги самые настоящие, не бутафорские, но какие-то чересчур красочные и новые, как будто к ним никто не прикасался.

   -- Вы видели мою душу? И какая она?

   -- Саму душу я не видел, видел её образ... -- уклончиво сказал Власов. -- Такой... собственно, как и вы. Не отличишь. Мы так же разговаривали, как сейчас с вами. Разве что взгляд другой...

   -- Да... Как же тут странно всё... У души где-то там своя жизнь... я об этом ничего не знаю. А как можно повидаться?

   -- Ну, это, боюсь, невозможно. Во всяком случае, поговорить не получится. У вас же одно сознание, хоть вы и в разных местах. Вот станете душой, тогда уж...

   -- Это я уже слышал. Жаль.

   Всё перепуталось в моей голове, в смятении я ляпнул первое, что пришло в голову:

   -- Извините, а какая у вас была болезнь?

   Власов ответил не сразу.

   -- У каждого своя болезнь... А моя болезнь умерла вместе со мной... Но если хотите -- у меня был панкреатит, потом рак поджелудочной... Метастазы по всему телу, почки отказали... впрочем, я был весь больной.

 

   Тотчас же я почувствовал страшную боль во всём теле. В жизни мне приходилось не раз испытывать сильную боль, но это было поистине невыносимо и ужасно. Человек, который переносил эти муки, был в каком-то шоковом, полуобморочном состоянии, у него не было даже сил, чтобы кричать. Я чувствовал на себе и эту крайнюю слабость, когда не можешь даже пошевелиться: любое движение приносит ещё большую резкую боль. Я чувствовал себя грузным: у этого человека было огромное, тучное тело. Такое вот большое и на вид сильное тело, а внутри всё гнилое, точно прелая деревянная бочка наполненная трухой. И какой-то изощрённый палач перемешивает внутри тебя эту труху чем-то колючим и обжигающим, стараясь причинить как можно больше страданий.

   -- Какая лёгкая... -- надломленным голосом прошептала она. В потрясении растерянно оглянулась по сторонам -- и моя голова выпала из её обмякших рук. И так, знаете ли, неудачно -- шмякнулась лицом вниз на мраморный поребрик, прямо на нос, -- кровь как фонтаном брызнула!

   Принцесса, кажется, этого не заметила. Она, понурая и оглушённая внезапным открытием, побрела вверх по лестнице, и плечи её дрожали то ли от рыдания, то ли от смеха.

   А моя бедовая головушка, брякая и подпрыгивая, катилась, как Колобок, бог весть куда, оставляя за собой жирный кровавый след. Катилась сначала по широкой дороге, потом свернула на узенькую тропинку вдоль дворцового сада, пока не угодила в овраг возле пышно цветущего кустарника.

   -- Она, она, -- уверенно сказал Николай Сергеевич. -- Не сомневайся. Ты что, не видишь, фата -- та самая? Фигура, правда, немного охавронилась... Так ведь застолье какое!..

   -- Подождите, вы меня не путаете. Вы разве ничего не замечаете? Лицо не её!

 

   Я поднялся на сцену, и моему взору предстала неприглядная картина. Свадебный стол с грязной посудой и объедками, сломанные стулья, разбитые бокалы, затоптанный пол с чёрными разводами, кое-где кого-то стошнило... Словом, сплошная разруха, как и наша с Лерой жизнь.

   Есть и пить совсем не хотелось, хотя на столе оставалось ещё много чего. Всякие разные изысканные деликатесы и даже горячее. Я прибрался, как мог, а потом долго сидел за столом, вглядываясь в задворки зрительного зала. Смотрел до рези в глазах в надежде увидеть хоть мельком ту призрачную сцену, на которой игралась другая, неизвестная мне счастливая жизнь двух влюблённых, судьбою венчанных на небесах.

И вообще, чем меньше люди будут знать о реальном владельце крупного предприятия, тем лучше. Ходили слухи, что часть его состояния добыта морским пиратством, но доказательств не было. Ну а не пойман - не пират. «Я был простым греком, который знал толк в расчётах».