На ту же участь ожидали надежды, которые рабочие движения и социалистические партии на прямую связывали со свержением самодержавия в России. Французские крестьяне боролись с последствиями свободного рынка. Тогда как в России им не была близка идея социалистических производственных ассоциаций, что активно поддерживались пролетарской властью через «неэквивалентный обмен».  Большевистские революционеры считали крестьян «Янусом в лаптях» (Троцкий) либо же «непонятным, как чудо морское» (Федин К.), и к нему недоверчиво относились. «Жаждущее собственности крестьянство, после получения земли, тут же отвернется от революции, после того как оно разорвало на портянки знамя Желябовых и Брешковских», – прогнозировал в мае 1917 года Максим Горький. Известный писатель в большевиках видел «беспомощную жертву в когтях бешеного, исстрадавшегося в прошлом, зверя» он боялся, что «все численно незначительное, качественно мужественное войско политически сознательных рабочих и честной революционной интеллигенции станет жертвой русского крестьянства». Так же он пытался сравнить индустриально-городскую цивилизацию державы с «горстью соли, которая брошена в застойное болото деревни», утверждал «вечное противостояние» интеллигенции крестьянству, «органически чуждому» развитию и прогрессу, антагонизм меньшинства горожан деревенской массе.  
По причине численного превосходства сельского населения, в 1914 году они составляли больше чем 80% всего населения России, М. Горький утверждал, что крестьянская революция, подготовленная большевиками, разрушит и городскую, и промышленную цивилизацию. Кроме того, Горький не учел прекрасно известный феномен, - хотя крестьянские восстания могли носить значительный разрушительный характер, но они никогда не были носителями послереволюционного порядка. Можно найти этому подтверждение во время русской революции. 
Злости и ярости крестьянства было достаточно, для того, чтобы уничтожить экономические, государственные основы монархии, однако этого не хватило для формирования определенной альтернативы большевистской диктатуры в форме организованной власти. В соотношении революционного воздействия и фактического политического безвластия крестьян полагается ключевая проблема этой статьи. Во время описания и анализа поведения крестьян во время революции 1917 года отправной точкой служат общие исторические обстоятельства периода, условия, сформированные войной, а также развитием революционной идеи и в деревне. Соответствие между революционным бумом и политическим безвластием – проблема организации крестьянских маневров; в ней стоит разобраться, дабы в некоторой мере истолковать причины успеха большевиков с позиции побежденных. 
Сразу после того, как крестьяне получили свободу в 1861 году,с 80-х годов все больше внимания сосредотачивает государство на проблемах и потребностях промышленного сектора, тогда как сельское хозяйство, вопреки консервативным изменениям в внутренней политике, в меньшей мере вызывало интерес. Не смотря на то, что были выполнены шаги для усиления позиций поместного дворянства через основание в 1885 году Дворянского банка, проведение реформ местного управления (в 1889 году был основан институт земских начальников, в 1890 году проведена земская реформа). Таким образом, российское дворянство перебывало в состоянии экономического кризиса. В 1877 году в общем земельном фонде на территории центральных областей России его часть сельскохозяйственных угодий насчитывала 27%, в 1905 году упала до 17%. По итогам революции 1905 года данный процесс еще больше ускорился. И площади помещичьих территорий сократилась с 32 миллионов до 28 миллионов десятин. Если подытожить, то в 1863 - 1915 годы дворянское землевладение В Черноземной полосе уменьшилось практически на 58%, тогда как в нечерноземной сократилось на 51%. 
До конца XIX века вряд ли можно вести речь о прогрессе в сфере преобразования крестьянского или дворянского сельского хозяйства. Не смотря на то, что и случилось формальное разграничение крестьянских земель и дворянских владений, однако в начале XX века существовали различные формы обоюдной зависимости между ними. Так как население крестьян в период с 1863 по 1914 года практически удвоилось, тогда как крестьянская сельскохозяйственная техника, в особенности в центральных российских регионах, постоянно приходила в упадок, постепенно сокращалось количество сельскохозяйственного орудия для одного крестьянского двора. При этом крестьяне были вынуждены делать выбор между арендой либо неизбежным выбором принятия бесправных, невыгодных рабочих условий у бывших помещиков. Однако там, где помещики старались перейти к более самостоятельной форме обработки земельных участков, это негативно отображалось на ситуации в соседних деревнях, так как помещики для получения дополнительного дохода, ограничивали доступ к водам, выпасам, лесам. 
Во время аграрных волнений в 1905, 1906 годах в русских областях начали формироваться особенные уникальные региональные качества во взаимоотношениях дворянства и крестьянства: для Центрального промышленного района, где из-за продолжительных устоев домашних промыслов сельское хозяйство и отходничество тесно связаны между собой, чаще всего появлялись конфликты относительно использования пастбищ и лесов. Для аграрных зон Черноземной полосы, средней, нижней Волги, наоборот, - различные имения, чаще всего помещичьи усадьбы разрушались, множество раз были объектами налетов, все для того, дабы избежать возврата помещиков. Все эти поступки имели эффект, так как конкретно в этих областях после 1905 года начали активно скупаться дворянские земли через Крестьянский банк. В периоды аграрных волнений 1905, 1906 годов общепринятые крестьянские понятия о «воле и земле» («земля - дар божий, так же как вода и воздух») воедино соединились вместе со звеньями «крестьянского бунта». 
В общем в поступках крестьян можно увидеть определенную крепость сельской общины, тогда как с другой стороны – активную роль «внешних обстоятельств», таких как молодежь, отходники, а также солдаты, которые возвращаются с военной службы. По сравнению с ранними крестьянскими волнениями, легенда о царе потеряла свою былую прелесть: тогда как раньше крестьяне могли оправдать свои восстания против помещиков, ссылаясь на мнимую волю царя, те приговоры и петиции, что были приняты крестьянскими сообществами 1905 года демонстрируют, что все ожидания вверялись на сбор демократически избранного парламента - Государственной думы. Такие процессы, как сужение площади полезных площадей через рост население, упадок крестьянского земледельческого оборудования, повышение аренды можно пояснить глубокой концентрацией крестьянства на решении земельного вопроса. Во время революции 1905 года предлагались разные варианты: отчуждение дворянских, церковных, государственных земель с выплатами компенсацией владельцам либо без компенсации. 
Когда 3 июня 1907 года произошел государственного переворот, Столыпин П.А., как новый председатель Совета министров в предложенном курсе аграрной политики не полагался на притязания крестьян, социалистических или буржуазно-демократических партий. Община, которая когда-то представлялась, как базис самодержавия, средство покровительства крестьянства от нищеты и пролетаризации, в конечном итоге стала безрезультатной во всех отношениях. На пару с постоянными дележами земли, круговой порукой и уравниловкой в налогообложении община ставила преграды для передачи земли более добросовестным хозяевам; она стала институтом, который может организовать протест крестьян против государственной власти и помещиков. Ключевая цель столыпинской аграрной реформы стало преобразование, модернизирование крестьянского сельского хозяйства, а также уничтожение нераздельности сельской общины. Планировалась отмена традиционного устройства деревни, укрепление индивидуальной частной собственности. В результате, порядка четверти крестьянских дворов отделились из общины. Однако такой факт, был взят отдельно от истории, по сути не доказывает настоящего влияния реформы. Такой вопрос в литературе очень спорный. 
И все же, реформа ставила за цель усилить товарность сельского хозяйства, выполнить последующее размежевание отдельных регионов. И даже если существовали по всем нормам и правилам общепринятого традиционного домашнего хозяйства, были нацелены на личное потребление, все равно их хозяйство все больше и больше втягивалось в рыночные отношения. Не смотря на то, что проблема дележа процента рыночного производства между помещичьими хозяйствами и крестьянскими все еще было под вопросом, в числе продукции, которая поступает на рынок, очень большая доля припадала на товары крестьянских хозяйств. Так, в 50-х годах XIX в. удалось продать 20% зерна, в 70-х годах – практически 30%, а уже после 1906 года – 40%. Тогда как уровень продажа ржи – чисто традиционного «крестьянского продукта» – насчитывали 58%. В общей сумме доля товарного зерна, которое произвели крестьяне, в период перед войной составила почти 30%. Уже в 1914 году членами сбытовых, кредитных и производственных ассоциаций стали более 10 миллионов крестьян. 


Такие усредненные показатели возрастающей коммерциализации крестьянского хозяйства, что происходило параллельно с гораздо более мощной и быстрой модернизацией предприятий помещиков, не указывают на то, что вместе в этим модернизировалась, усовершенствовалась земледельческая техника. И до и после 1917 года бедность и богатство крестьянского двора измерялась количеством рабочих рук. Уровень капиталовложений в крестьянские дворы был предельно низким, поэтому они обладали такой высокой мобильностью. 
Постепенная коммерциализация крестьянского хозяйства знаменовала не просто прирост товарности сельскохозяйственной продукции, а и говорила о согласованности сельского хозяйства, кустарного производства и отходничества. В первую очередь, данная информация касается Центрального промышленного района, где сельская экономика из века в век обусловливалась деревенским ремеслом и отходничеством. В этой отрасли была задействована большая часть женской и мужской рабочей силы. В 60-х годах XIX века в некоторых губерниях 15 – 30% рабочих были задействованы в промышленности, транспорте, строительстве, ремесле. Тогда как в начале XX века в некоторых губерниях 60% сезонных работников трудились не только в областях и районах с самой развитой промышленностью, а в чисто земледельческих районах. 
В России выросло количество паспортов, которые были выданы отходникам с 1,2 миллионов (в 1861 году) почти до 9 миллионов (в 1910 году). Так как отходничество служило переходной формой к деятельности на постоянной основе в промыслах и промышленности, возрастающее количество дворов без рабочего скота и без лошадей (уже к 1912 году количество выросло примерно на 30% по всем российским областям) необходимо заметить в этом не просто сигнал обнищания, а скорее определенную форму пролетаризации, когда произошел переход от сельского хозяйства к промышленности и ремеслу. По итогам переписи 1897 года стало ясно, что почти 30% непрофессионального самодеятельного населения, которое занято сельским хозяйством, имели основные доходы совсем не от сельскохозяйственной деятельности. 
Политические и культурные результаты сезонного отходничества, аналогично как и активность крестьян в сфере промышленности, ранее рассматривали только с позиции промышленного прогресса. Напряжение сопротивления в промышленных центрах часто объяснялось тем, что у рабочих масс сохранялись мощные крестьянские корни. Параллельно с этим, очень важно изучить вопрос обратного структурного влияния на деревню, включительно с политическим образом мышления и действиями крестьян (в чрезвычайных и конфликтных ситуациях). Как интенсификация занятости крестьян в несельскохозяйственной сфере смогла так кардинально поменять традиционный образ жизни деревни и привычные формы труда? Связано ли разрушение мифа о царе с ростом открытого отношения деревни к внешнему миру? Можно ли связать некоторые формы волнений на прямую с отходниками, так как это доказывает исследование ряда антиеврейских погромов в 1881 году? 
Влияние остальных моментов культурного усовершенствования сельского населения тоже до недавних пор находилось за пределами обсуждения. К средине XIX века деревня контактировала с внешним миром в основном через военных, торговцев, чиновников, помещиков, а еще через мало уважаемых попов. На стыке веков с такими традиционными «посредниками» начали конкурировать банки, товарищества, работники государственных и земских организаций – врачи, фельдшеры, землемеры, агрономы, сельские учителя. Все, кроме школьных учителей, а также «низшего» мед персонала, основная часть интеллигенции жила в провинциальных городах, никак не в деревне. Их контакты с крестьянами возможно более детально представить, если оценить такую информацию: один врач в те времена приходился на 23 тысячи сельских жителей; количество агрономов в стране насчитывало 5800 (в 1915 году), число землемеров – 7 тысяч (в 1914 году), ветеринаров и сопутствующего персонала – 7200 человек (в 1912 году), медицинских пунктов – 2700 (в 1910 году), земских сельских учителей насчитывалось порядка 128 тысяч. (в 1914 году). 
На стыке веков стартовала активная программа по борьбе с неграмотностью, она охватила в первую очередь сельскую молодежь. Перед 1914 годом показатель посещаемости школы очень резко упал. Так, в Московской губернии обучалось 80% молодежи, а в Оренгбургской только 30%. Информация о сокращении термина военной службы для тех военнослужащий которые проявили способность к письму, чтению, счету, тоже отмечают наличие немалого количества людей с заниженным уровнем грамотности. Основываясь на этом, нельзя безоговорочно принимать процентное соотношение показателя школьного образования сельского населения. 
Со временем в деревне стала расширяться информационная система. Благодаря чтению, разговорам и беседам, люди узнавали свежие политические новости, цены и т.д. А начиная с 80-х годов, вместе с религиозно-образовательной литературой, которая выполняла важные функции для земледелия, семейной жизни, пропагандируя примерный образ крестьяна, начали выпускаться брошюры, газеты, редактированные для массового чтения, популярные произведения «высокой» литературы отечественных и зарубежных классиков, а также, чаще всего, бульварная пресса. В периоды волнений начали появляться агитаторы, и это больно ударило по властям. При помощи агитации большевики пытались организовать и объединить два класса - рабочих и крестьян, дабы комплексно воздействовать на деревню. Сложно судить, насколько эффективным было подобное воздействие. 
Не существенно повлияли Столыпинские реформы на аморфную систему административных институтов. Истинными носителями власти оставались земские начальники вместе с предводителями дворянства (по состоянию на 1900 год в губерниях и округам насчитывалось порядка 800 лиц). Тогда как земские начальники (в 1902 году насчитывалось почти 2300 лиц) владели местной властью в управлении, хозяйстве и судопроизводстве. По той причине, что полицейская сила была недостаточной (по состоянию на 1900 год, на 50 – 100 тысяч сельских жителей приходился один исправник, а также немногочисленный вспомогательный персонал), во времена беспорядков и бесчинств в целях усмирения народа призывались казаки и регулярные войска. Суть недостатка государственного присутствия на территории сельской местности, а также возникающих конфликтов, объясняется установкой более жестких индивидуальных и коллективных физических телесных наказаний, а также самосудов. Не смотря на то, что в период с 1905 по 1906 годы крестьяне разрушили больше одной тысячи имений, количество убитых ограничивалось. В процессе массовых государственных репрессий в период с октября 1905 по апрель 1906 года, порядка 34 тысяч «бунтарей» расстреляли, а еще 14 тысяч умерло от полученных телесных наказаний. Тут так же важна не просто жестокость военных, их действия можно оценить как поведение подневольных слуг режима, сколько нехватка возможностей решения конфликтных вопросов из-за отсутствия четких государственных важелей на территории сельской местности. Данный дефицит удалось преодолеть только после 1905 года. 
С позиции технологии власти этот вопрос появился тогда, когда государство в процессе освобождения крестьян, отмены крепостного права ликвидировало все ранее принятые формы патримониального господства, а также господства помещиков над крестьянами. Определенную компенсационную функцию в те времена должен был выполнять институт мировых посредников, созданный с целью урегулирования взаимоотношений бывших крестьян и помещиков во время выкупа и дележа земель. С 1889 года политический и правовой контроль крестьянства стал происходить благодаря институту земских начальников. В 1907 году дворянство снова усилило свои позиции, остерегаясь численного превосходства крестьянства они боролись с расширениями права участия крестьян, а также предпринимательских слоев общества в земствах, благополучно мешали выполнять преобразование сельских округов. 
Результатом подобной русской версии «аристократической реакции» стало то, что, не смотря на получение существенной государственной финансовой поддержки земством и сельским сектором, не удалось как следует укрепить государственные институты, которые в итоге могли бы гарантировать участие в процессе управлении, а также лояльное отношение по крайней мере одной части непривилегированного класса. Из-за ревнивой настойчивости в борьбе за привилегии с боку поместного дворянства во времена завоевания в местном управлении административных должностей, сложилась ситуация, когда представители почти 30 тысяч семей помещиков, у которых было право занимать местные государственные и сословные должности, частично отрекались от административных функция, объясняя это своей некомпетентностью. Потому администрация была малосведущей, она объединяла в себе «излишества чиновников с широким перечнем задач, а также недостатки исполнительных органов». Ситуация могла больше накалится во время первой мировой войны, тогда были мобилизированы многие представители сельской интеллигенции, а также треть корпуса земских начальников. 


В некотором смысле, первая мировая война была проверкой на организационные способности воюющих государств. Ленин называл Россию «самым слабым звеном в цепи империалистических государств», однако что касается мощи страны в сфере продовольствия, промышленных товаров, а также производства вооружений, - это не соответствует реальности. После переориентировки экономики страны на военный лад, вопреки ошибкам в исходных расчетах, временному дефициту товаров, в особенности в вопросах снаряжения армии, вооружения, стало понятно, что власть справилась со своей задачей, не смотря на то, что современники, в особенности военные, сомневались в успехе. Гораздо труднее обстояли дела с организацией аграрного сектора, чье население составляло практически 115 миллионов человек, тогда как крестьянских дворов было 20 миллионов, и 100 тысяч имений. Во время войны было мобилизовано в армию до 15,5 миллионов человек. В 1914 год под ружьем пребывали 4 миллиона человек, а в октябре 1917 года – 6,4 миллионов человек. Имеется информация, на время войны было отлучено от аграрного сектора 30 – 50% рабочей силы, пригодной для военной службы. 
Во время анализа такой информации важно принимать в соображение следующие нюансы: существования в аграрном секторе переизбытка рабочей силы, который наметил упадок объемов экспорта, и с 1915 года стабилизировался; по состоянию на 1916 года насчитывалось порядка 1,1 миллионов военнопленных. За период 1914 – 1917 года селькохозяйственный урожай сократился практически на 20%, так само 20% от всего количества поголовья тяглого скота отвлекли от сферы сельского хозяйства, а посевные площади под зерновые уменьшились на 14%. Из-за спада нагрузок сельских ремесленных учреждений, уменьшения объема поставок продуктов из города, произошел упадок на 15% производства товарного зерна, а это половина от довоенного уровня производства. Такое плачевное состояние рынка и производства не имело бы тяжелых последствий, если бы зимой 1916 – 1917 годов не случилось столь критическое ухудшение организации обеспечения необходимыми продуктами питания промышленных регионов и городов Северо-Западной и Центральной России. Некоторые города были вынуждены принимать потоки беженцев, в общей сумме почти 6 миллионов человек. Из-за этого население некоторых городов выросло почти на 30%, тогда как снабжение продуктами зимой 1916 – 1917 годов было уменьшено на 25%. Сложнее всего ситуация развернулась в Петрограде. Трудности поставки продуктов, а также повышение цен на зерновые и хлеб стали причиной так называемых «хлебных волнений», которые в итоге вылились в Февральскую революцию. 
Ситуация с поставками была (по сравнению с той ситуации, которая произошла в Германии), возможно, не такой критичной, как это описывают современники. Наверное нет необходимости заходить так далеко, чтобы обвинять истерию формирования подобного положения, и все же, бесспорно, призрак голода, который преследовал с 1915 года как власть, так и население, можно оценить с точки зрения фактора сильного воздействия. Данный фактор отражает не просто те «объективные» сложности с поставками, а и существование страха и недоверия к правительству, на фоне общей утраты властью легитимности и в цензовом обществе, и в массах обычного простого населения страны. 
Представленное думскими политическими партиями, цензовое общество настаивало на важности улучшение порядка управления военными действиями. На противовес цензовому обществу, широкие слои населения, которые после 1917 года считали себя классом «демократии трудящихся», еще до февраля 1917 года выступали за прекращение войны. Об этом можно судить, оценив настроения в обществе в то время: солдаты проявляли неприязнь, а иногда и ненависть к некоторым командирам, они называли их «немцами»; время от времени среди новобранцев происходили волнения; буржуазные и социалистические группировки прекратили свое взаимное сотрудничество. Как всем известно, данное противостояние вылилось после Февраля 1917 года в двоевластии: демократии Советов и Временного правительства. Тут отобразились не просто политические антагонизмы буржуазных и социалистических партий, соответственно их сторонников, а и более глубокие социокультурные противоречия, что в первую очередь были характерны городам. 
В наследство Временное правительство получило административную систему, неполную с точки зрения охвата населения страны, не удалось в марте 1917 года поменять такое положение даже после введения определенных мер по огосударствлению торговли зерном, а также формирования местных заготовительных. Министр продовольствия в мае 1917 года оценивал варианты реквизиции зерна через «экспедиции». В 1917 году частично Средне-Волжский и Центрально Черноземный районы пережил неурожай. Если сравнить с ситуацией на декабрь 1916 года, когда квоты заготовок находились на уровне 86%, то уже в октябре 1917 года они уменьшились на 19%. Для петроградского населения явно не хватало снабжения. В очень близком взаимодействии находились следующие проблемы: постепенная радикализация активистов в среде рабочих и матросов, кризис поставок продуктов населению, которые постоянно грозился обратиться в голод, возрастание анархии в Петрограде: на фронте и в гарнизонных городках. 
Еще большего драматизма ситуации в промыслово-ремесленных регионах, промышленных центрах добавляли: транспортные проблемы, частичный неурожай, стабильный сложности административного контроля. Важно отметить, что в это время происходит общая демократизация институтов и организаций, что имели прямое или непрямое отношение к подготовке заготовок. Вплоть до февраля 1917 года их координировала армию, губернаторы в тылу и Министерство земледелия России. Скорее всего, тут и скрывается организационно-техническая слабость, что стала причиной проблем в снабжении: при отсутствии местной действенной административной службы, существовало множество практически диктаторских полномочий, а также неясных и конкурирующих компетенций. 
После февраля 1917 года демократизация методов проведения заготовок, через вовлечение в процесс советов, земств, общественных организаций стала причиной того, что локальный эгоизм и местнические интересы так или иначе стали оказывать гораздо большее влияние. В первую очередь, это касалось конфликтов между регионами: теми, которые производят зерно и теми, которые его потребляют. Подобный завуалированный конфликт, который упрощенно называется «противоречие города и деревни», создавал во время революции и последующей гражданской войны различные проблемы, так само, как создавала конфликты классовая борьба. До сих пор мало кто анализировал данную сторону проблемы. Разумеется, совершенно закономерно, что сразу после Октябрьского переворота промыслово-ремесленные регионы и промышленные центры в Северо-Западной и Центральной России с их прямой зависимостью от продовольственных поставок, превратились в настоящие крепости большевизма. Селькохозяйственные зернопроизводящие регионы Кубани, Черноземья, Северного Кавказа, Степного края – наоборот, превратились в исходные пункты антибольшевистских сил, стали центрами крестьянского движения «зеленых». Зеленые заняли оборонительную позицию против диктатуры заготовок большевиков, на ровне как и против «белой» контрреволюции. Интересный факт, данные местности находились на окраине страны, именно здесь сплетались многие национальности, проявлялись социальные конфликты, имели место частичные иностранные интервенции. 
Параллельно с этим, демократизация местных властей значила, что все социальные конфликты, которые так обострились и умножились после развязывания военных действий, наконец-то должны были разрешиться в деревне. Возможно, минус литературы, которая раскрывала историю крестьянской революции был в излишней концентрации внимания только на конфликтах помещика с крестьянами, тогда как многие другие факторы, которые оказывали весомое значение, не рассматривались. Среди второстепенных факторов можно назвать: региональные противоречия на местах; дезорганизующее воздействия войск в тылу и на фронте; роль гарнизонов и дезертиров, которые, как оказывается, отвечали за разгромные акции, направленные против помещичьих владений либо против торговцев еврейского происхождения.


Все эти факты – это не просто побочные явления процесса революции, а и отдельная часть краха цивилизации, что вела к деградации, напряжению социальных отношений в стране. Советский писатель так писал о ситуации в государстве: «Россия выбрала путь назад в XVII век». Накануне 1917 года армия была более ослабленной, небоеспособной, однако после Февраля она превратилась в войско «вооруженных крестьян», они были гораздо сильнее, чем его провозвестники революции в деревнях. С сентября 1917 года происходит массовое дезертирство (до 2 миллионов человек), в стране властвует анархия. Не смотря на то, что крестьянские солдаты Петроградского гарнизона также внесли свою лепту в свержение самодержавства в феврале 1917 года, остается примечательным тот факт, что со старой армии не смогли сформировать достойной вооруженной организации, что могла бы стать для аграрной России определенным противовесом большевикам. Поскольку армия, как политический фактор утратила свой былой смысл, это стало причиной ее распада. 
По той причине, что армию набирали в основном из крестьян, разрешение земельного вопроса стало камнем преткновения для февральского режима. Постановления Временного правительства, резолюции солдатских комитетов, указы центральных крестьянских советов откладывали решение вопроса относительно регулирования отношений земельной собственности, вплоть до очередного созыва Учредительного собрания. После Февраля был сформирован «комитетский класс» - своеобразный рупор солдат и крестьян, но данный институт недооценил всей важности, злободневности земельного вопроса для селян, которые находились под гнетом поставок. Конечно, столыпинская реформа слегка умерила земельный голод крестьян, однако он постоянно возрастал по причине перенаселения, на фоне этого усиливался упадок сельскохозяйственной техники, в особенности на территории Центральнорусских областей. Весной 1917 года были приняты крестьянские приговоры, в их составлении принимали активное участие представители сельской интеллигенции, снова очень остро поднялся земельный вопрос. Для крестьян на первое место ставилось отчуждение церковных, государственных земель, снижение арендной платы, конфискация крупных землевладений, и использование военнопленных хозяевами, а не ликвидация частного землевладения, или требование возобновления общины. 
Однако события на местах развивались гораздо быстрее, чем принимались решения на фронте или в Петрограде. Конечно, крестьяне не видели и не ощущали, что где-то в далеких комитетах представляются их идеи и интересы. Формирование заготовительных комитетов на территории провинции, которые имеют все полномочия регулирования и контролю посева и урожая, аналогично, как и учреждение земельных комитетов для подготовления земельной реформы, - это были просто безуспешные отчаянные попытки укротить и успокоить крестьян, сгладить конфликт и усыпить их бдительность. На местах подобные организации начали использовать крестьянские и волостные общины с целью выполнения постепенного отчуждения инвентаря помещиков и их земель. 
В качестве повода был, в основном, тот довод, что помещики бросают земли невозделанными (из-за чего отпускались военнопленные, увольнялись с поместья рабочие), что не были собраны урожаи в оптимальном объеме, что помещик устанавливал очень высокую ставку арендной платы, тогда как использование пастбищ и лесов существенно ограничивалось хозяином. Постановление самочинных «судей» решило, что арендная плата должна быть выплачена новым многочисленным крестьянским комитетам. И наоборот, уездные и губернские комитеты пытались наложить запреты на государственные, церковные и помещичьи земли, для того, чтобы предупредить самовольные действия крестьян. 
Происходило крестьянское наступление под лозунгами законного раздела и присвоения помещичьих имений, нового перераспределения территорий по количеству работников либо едоков, упразднение отрубов и хуторов, слияние выгонов, вод, лесов и возобновление общинных норм и порядков, которые, видимо, четко соответствовали понятиям «моральной экономики»: «Земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает своими руками, поливает ее своим потом». Вся глубина проблемы заключается в том, что именно крестьянское наступление стало причиной уничтожения только зарождающихся рыночных отношений в селе. Этот процесс, точно так же, как и пролетарская революция, разлад в промышленности, а также в «техноструктуре», разрушил связанную с торговыми отношениями жизнеспособность данных секторов. В них взяли верх процессы деградации и регресса. И все же, деревне, было проще пережить такое развитие событий, нежели городу. 
Снова, так само, как в период 1905 – 1906 годов крестьянские волнения происходили на Юго-Западной части, Черноземной полосе и в Средней Волге. На этой территории особенно остро стояла проблема обезземеливания и перенаселения крестьян. Этим можно объяснить воинственные настрои здешних крестьян. Сентябрь – октябрь 1917 года – это тот период апогея разгромов и захватов помещичьих имений, в результате, было отобрано больше тысячи усадеб, а это 1% поместий, что были зафиксированы на 1905 год. Подобные акции зачастую имели организованный характер, то есть идея разгрома помещичьей усадьбы, дележа инвентаря принадлежала сельскому сходу. А разрушение нажитых помещичьих гнезд вполне могло иметь под собой холодный расчет: благодаря «выкуриванию» повышалась гарантия того, что «птицы» не вернуться в свои «гнезда». К тому же, они стремились и к той же цели, что и во Франции во времена массовых поджогов замков в 1789 году с параллельным уничтожением всех феодально-правовых актов и документов. 
Современники оценивали совершенные акты вандализма и убийства (к примеру, совершен подобный инцидент в образцовом имении Вяземских, Тамбовская губерния) в целом как обоснованные действия, словно символ мятежа, бунта против господской культуры, что с проросла из крови и пота крестьян. Такие истории только укрепляли привычный страх интеллигенции и цензового общества перед «жестоким зверем, что живет в душе народа». Те, кто верили в идею «массового классового инстинкта» в ленинском духе остерегались стихийного характера народной лавины. Как утверждал Чернов В.М.: «Незрелый дух темных масс от общей идеи переходит прямо в действие, не разбирая целей и средств». Однако, стихийность действий крестьян необязательно несла смерть и разрушение. Такие явления в деревне были менее актуальны, нежели на гарнизонах, огородах или на фронте. За критикой народной революции скрывается страх возрождения традиционной манеры действий для крестьянства. Они направлены на восстановление докоммерческого хозяйства, которое базируется на натуральных началах. Такая мера было вынужденной, так как организованные рыночные отношения распались, существующие государственные формы власти прекратили свое существование, а возвращение беженцев и солдат из города потребовало нового дележа земель в соответствии с числом едоков и работников. 
Развитие крестьянской революции происходило в соответствии со своей особенной логикой. Революцией не могли управлять ни большевики, ни Центральный крестьянский совет в Петрограде. Несомненно, она вела к последующему падению значения рынка, так как перед войной помещичьи хозяйства составляли порядка 21%. Сельскому населению удалось на свой лад сформировать «крестьянскую диктатуру» за пределами города. Особенность диктатуры полагала в ее рассосредоточенности. Крестьянство могла абсолютно дестабилизировать старый порядок, однако оно не могло организоваться политически. После 1917 года к русскому крестьянству четко подходит характеристика, которую сформулировал Маркс про парцеллярное крестьянство: оно формируется «путем сложения одноименных величин, вроде того как мешок картофелин образует мешок с картофелем». В противовес промышленности, городу, политической власти могла быть установлена некая общность, которую, все же не удалось политически сформировать и очертить. Потому французские крестьяне не сумели от своего имени сформулировать и высказать личные классовые интересы и потребности. «Они не в состоянии самостоятельно себя представлять, однако должны быть представляемы». 
Большевистская диктатура, после закрепления в городе, должна была получить определенное организационное преимущество, которое должно было иметь важный политический смысл. Но большевистское руководство получило в наследство тот самый структурный дефицит, что существовал во времена старого порядка, Временного правительства: в деревне оно было представлено еще меньше. Так, в 1918 году на территории центральных областей России в провинциальных городках они были представлены комиссарами и ЧК, военно-революционными комитетами, и даже новообразованными частями Красной Армии. Иногда они действовали сообща с местными советами, а иногда и против них. 
Напротив, деревня была способна организовываться исключительно для определенных действий: ее сходы и волостные комитеты – «однодневки», их порядок функционирования закрыт для посторонних лиц. Так как деревня самостоятельно обратила себя вспять, вместо отношений «нормального» обмена начали выступать расширяющиеся по своим масштабам способы давления, нацеленные на содержание голодающих городов, а также Красной Армии. 


Нет смысла здесь вдаваться в подробности, рассуждать о том, планировалось ли с весны 1918 года реализовать прыжок в социалистическую утопию, провозглашая лозунги потребительской коммуны, классовой борьбы и пролетарского натурального хозяйства, существовала ли своеобразная мания «декретировать социализм», либо люди в Москве и Петрограде просто подчинись существующим распорядкам. В любом случае деревня превратилась в объект большевистской политики давления под лозунгом напускной классовой борьбы. 
В перекрученной большевистской терминологии, деревенские богачи - кулаки, превратились в настоящее зло, их показывали, как носителей эксплуатации и капитализма, как саботажников, которые пытаются заморить крестьян голодом. Можно ли заново сформированный по большевистской традиции термин «кулак» сравнить с более известным понятием «мироед», - такой вопрос стоит оставить для следующего анализа. Старый термин «мироед» вызывал ассоциации со старым сельским богачом, который завладел своим благосостоянием за пределами аграрного хозяйства и после этого превратился в такого себе «владыку мира». Еще в дореволюционные времена закрепился в массах распространенная антикоммерческая оценка этого образа. Так как новые кулаки были достаточно бедными, просто существовали в крайнем случае, только в статистике, как социологическая величина, становиться ясно, что акции, которые ранее предопределялись, как яростная борьба с кулачеством, в целом направлялись против крестьянства. 
Прирост населения, возвращение солдат после военный действий, вместе с антикулацкой кампанией имели мощное воздействие на ускорение процесса расслоения общества, привели к исковеркиванию информации о инвентаре и объемах посевных площадей. Важно добавить к этому факту, что и охотничество, и деревенское ремесло уже не имели того, было значения, потому жители деревень были сконцентрированы в основном на занятии сельским хозяйством. В результате данного процесса в разгар гражданской войны и революции случилось нивелирование имущественной ситуации крестьян. Стоит рассматривать его с точки зрения проявление распада гораздо более важных и сложных в правовых отношениях связей. В ремесленно-промышленных центрах такому процессу отвечал упадок торговли, промышленности и производственных объемов и мощности, а также беспорядочное сосуществование якобы рациональной экономики вместе с хозяйством с черным рынком и спекуляциями. 
В июне 1918 года появился комитет крестьянской бедноты - Семьдесят тысяч. Он был сформирован в основном с рабочих, солдат, агитаторов, функционировал в основном, как дополнительный орган, что выполняет конфискацию продовольствия. Одна часть таких продуктов делилась среди наибольшей деревенской беднотой – а это достаточно мрачная конфигурация «материальной заинтересованности». Однако, так как те взаимосвязи, что существовали в деревне, были мощнее, нежели антагонизм плохо организованных групп и остальных крестьян, уже с лета 1918 года политическое руководство в постоянно возрастающих масштабах начали внедрять вооруженные продотряды. А с 1919 года они приступили к ведению Народного комиссариата по вопросам внутренних дел. Постоянно возрастали силы данных конфискационных подразделений: с июня 1918 года они выросли с 9 тысяч человек до 78 тысяч на сентябрь 1920 года. 
По сравнению с дореволюционным аппаратом управления и взыскания реквизиции и налогов уже проводили самовольно и жестоко. Можно сравнить разве что с военными реквизициями, что происходили с в XVII, XVIII веках. Тот факт, что подобная форма налогообложения или как ее стали называть – «форма неэквивалентного обмена», более глубоко стала проникать в крестьянский бюджет, чем арендные платежи и налоговый пресс до 1914 года, не имеет никаких сомнений и можно условно просчитать. Новгородский крестьянин, в борьбе с агитацией на пользу реквизиции, выразил свои мысли таким образом: «Послушайте, товарищи… ведь это правда, что это наша земля, однако урожай принадлежит правительству. Лесы наши, скот тоже наш, однако и деревья, и молоко, и мясо, и масло – принадлежит власти. Это то, что сделало правительство для нас. Так пусть же они забирают обратно землю и обожрутся». 
Подобный политический курс большевиков в деревне привел к тому, что с 1920 – 1921 годах крестьянские восстания, в особенности в высоко производящих областях, приняли весомые масштабы, вынудили использовать войска Красной Армии регулярно с целью проведения карательных походов. С боку крестьянства говорилось об уникальном способе борьбы в форме партизанского движения. Характер и способ организации политического руководства не давал возможности восставшим вынести атаки регулярной армии. И все же, с распространившимися рабочими мятежами, а также Кронштадтским восстанием, они заставили правительство ввести новую экономическую политику. Такой курс предполагал последовательную замену конфискаций на подконтрольную систему поставок, а затем и налогов, восстановив принципы свободной торговли. 
Так само,как и Французская революция, Русская носила характера единого беспорядочного потока событий, в самом начале которого пребывала первая мировая война, а также свержение монархии, и в конце революции – измененная большевиками Россия. Главным фоном на котором развивались процессы в разных общественных секторах был упадок экономики и цивилизации, который, впитав в себя все конфликты, что сформировались еще до 1914 года, взорвался с полной отдачей. В итоге тот прогресс в многих районах и областях, который удалось достичь до первой мировой войны, вернули вспять, и экономику, и государство необходимо было восстановить с самого низкого исходного уровня. Стартовый пункт революции - полная потеря правомочности старым порядком перед цензовым обществом и широкими массами населения. 
После того, как петроградский гарнизон перешел на сторону возмущенного народа, это, к сожалению, не привело к учреждению главенства вооруженных сил в процессе революции. Тому причина, с высокой долей вероятности, - массовое распространение пассивного противодействия, которое можно объяснить тем фактом, что большую часть армии составляли крестьяне. Генералам и офицерам, которые планировали и дальше вести кровопролитную войну, отказали в повиновении, тогда как без этого было невозможно сформировать на базе армии любое новое основание, которое могло бы выражать интересы крестьянства. Существовала у сельского населения та самая неспособность вести политическую организацию, которая могла бы выйти за границы узко локальных рамок. Это можно объяснить, выходя из характерного для него традиционализма, который в контексте общего развала переживал возрождение, наряжаясь в революционные одежды. 
Деревню таки или иначе пытались возвратить к ее самобытному существованию, которое было для нее «в большей мере в обмене с природой, нежели в отношениях с обществом» такими способами: проявление неуважения к любым властям, которые появились со стороны, отчуждение собственности помещиков, втягивание только отделившихся хуторов в заново восстановленную сельскую общину, а также новые переделы полей и земель. Очевидно, что отсюда выходит ее главная организационная беззащитность и слабая сторона. Данная регрессивная структура поясняет, что насильственный характер мероприятий, был адресованы от власти большевиков из промышленных центров. Такой процесс создания новых социальных классов неминуемо привел к политическому распылению бывших верхних слоев, а также рабочих масс, он был построен на повиновении деревни высшим индустриально-городским интересам. Если перефразировать высказывание Горького, то можно так это описать: городская цивилизация в формате «пролетарской власти» закрепилась над деревенским «болотом», – может быть потому Горький позже и отдал себя в полное распоряжение новых властей. 
Антагонисты большевиков зачастую говорили, что предпосылка политической победы над большевиками могла заключаться в голоде и руинах. Естественно, умение большевиков упорядочить процесс революции, может и связан с огромной социальной ценой, в действительности был не затронут всеобщей разрухой гражданского общества. И тот факт, что идея социализма заявлялась на столько самоуверенно и повелительно, что не были приняты любые формы социального сотрудничества (наперекор пропаганды «смычки» – призрачной связи крестьянской и рабочей власти, для крестьян не гарантировали политического диалога, кроме разве некоторых экономических уступков после 1921 года), и объясняется это, так как и другие причины, становлением и укреплением начал диктатуры, которые восторжествовали по окончанию гражданской войны. Вот в этом и полагает причина будущей трагедии как русского, так и украинского крестьянства. Сразу после краткой передышки 20-х годов, большевизм загнал крестьянство в колхозы через налоговый гнет, экспроприации, голод и политическое насилие.