— ни Сенат не сподобился, ни даже Государыня, а уж фузеи и подавно не принесли большого смыслу, знал бы ты, mon cher, каково это — народец истреблять, да народец-то борзой, ведь и не дался же он в руки... под свинец его и вся недолга! — упорствовал Беневский, — нет, нет, — снова возражал Кастусь, — мы уж чашу сию давно испили, полвека, пожалуй, воевали, а и нет! не покорили! я тебе скажу: к туземцу, знать, следует с ласкою, тогда, может, он и помягчает, — так спорили они на палубе, вглядываясь в горизонт, и матросы в свободную минуту иной раз стояли под бушпритом, тоже посматривая по краям; все они, как один, мечтали приключений и ждали встреч с туземными людьми, которым везли платки, бусы, браслеты, зеркала, помещенные в оловянные оклады, а еще — ружья и колючий порох. пристав к мадагаскарскому берегу в феврале 1774 года с командой из двух с половиной сотен матросов, первым делом Беневский взялся налаживать связи: местные племена вышли познакомиться и были немедленно осчастливлены привезенными дарами; впоследствии командор холил и лелеял туземцев с таким искренним вниманием, участливостью и неподдельным интересом, что они не испытывали к его команде ни враждебности, ни страха, ни даже недоверия; Мауриций завел с ними общие дела, и через время мальгаши отмечали с европейцами праздники племен и охотились на гиппопотамов, а когда Беневский задумал строить островную столицу — Луибур, стали участвовать в строительстве; туземцев донимала птица Рух, с которой они не в состоянии были совладать, и Беневский отправил матросов под командою верного Кастуся на опасную охоту, — искали птицу с месяц и после изнурительного марша в горы Царатанана нашли ее яйцо, которое не смогли разбить ни палками, ни даже мушкетонами, — на шум прилетела птица Рух, и люди заметались в страхе: птица несла в когтях буйвола и вид ее был. когда-то, еще в другой жизни, отец читал Кастусю старую книгу о грифонах, сочиненную странствующим раввином Вениамином из Туделы, — эта птица была похожа на ту, которая изображалась в книге на вклеенной гравюре, — матросы все жались по камням, и. крылатое чудище бросилось на них, — выхватывая из укрытий то одного, то другого, подымало в высоту и бросало на гранит. тут Кастусь приказал изготовить мушкетоны и ожидать его команды, птица, меж тем, бесновалась, сталкивая с вершин камни и круша крыльями вершины гор, и когда она несколько спустилась, вновь намереваясь схватить кого-то из матросов, Кастусь скомандовал огонь, — тут разом загрохотали мушкетоны, и птица сорвалась. заслонив полнеба, потеряв равновесие, она неслась вниз, — до тех пор, пока не рухнула в узкую щель меж горами, и вслед ее падению, громко стуча, покатились валуны. этот случай еще более сблизил туземцев и гостей, а два года строительства Луибура сделали их настоящими друзьями, более того, матросы команды создавали в дружественных племенах большие семьи, а сам командор в 1776 году советом старейшин островных племен был провозглашен верховным правителем и королем Мадагаскара; спустя короткое время Луибур стал известен искателям морей, и в его порт потянулись суда со всего света, — тихая гавань, возможности ремонта и знатные мадагаскарские товары привлекали внимание купцов, приплывавших отовсюду: с острова везли драгоценную ваниль, дурманный кофе и какао-порошок, рис, похожий на зерна гранита, и белоснежные сахарные глыбы, блестящие на сколах так, как блестят мраморные сколы, а еще — золотые бананы, масляный арахис, пропахших потом рабов и прекрасных чернокожих невольниц; вдобавок через Луибур ходили пираты, грабившие на больших океанских дорогах идущие в Индию суда, и на тех дорогах всегда можно было поживиться золотом, серебром и невиданными тканями, а с обратного пути взять ограненные камни, ювелирные изделия, специи и шелк; Беневский стал настоящим королем и все ему платили, — может быть, это и было то, к чему он стремился много лет назад. он был полковником конфедератов, бесправным ссыльным и любимцем женщин, которого привечали не просто влиятельные дамы, а дамы, стоящие у трона; высшие сановники уважали его и делали с ним свои дела, он был в фаворе и уже обрел власть, деньги, даже славу, ибо стал известен всей Европе, но... недолго музыка играла, и триумф командора недолго продолжался: власти Маврикия и Реюньона стали под него копать, — ведь он посягнул на их долю пирога, — посыпались доносы, жалобы и шельмованные письма; вследствие закулисной борьбы Беневский был отозван и вернулся спустя время в блистательный Париж, где, впрочем, получил титул графа, звание бригадного генерала и был пожалован орденом Святого Людовика с присовокуплением крупной суммы денег. тут следует нам оставить Мауриция, уже исчерпавшего себя в этой истории, сказав напоследок только, что новоиспеченный генерал вместе с верным Кастусем еще поучаствовал в войне за Баварское наследство, а потом, года через два, поиграл в шахматы с чрезвычайным посланником Бенджаменом Франклином, и мало того, что изобрел какой-то там оригинальный мат, получивший впоследствии его фамилию, так еще и отправился в Америку, набравшись от Франклина освободительных идей, — там воевал он бок о бок с Кастусем и, между прочим, с Пулавским, тем самым маршалком, который во времена Барской конфедерации так затейливо опускал русских, — в Америке Пулавский тоже стал бригадным генералом и до сегодня считается корнем американской кавалерии. этот Пулавский, между прочим, был дедом, то есть прямым предком нашего генерала Колюбакина, того самого, с которого, к слову уж сказать, Лермонтов списал в свое время желчного Грушницкого. к черту, впрочем, этих генералов, надо бы их уже оставить, ведь нас ждут не дождутся дядя Богдан, Миша Мариков и их славные товарищи, воспетые в школьных учебниках по истории СССР, которые с упоением читал я, будучи пионером. о-о, я был прилежный пионер, свято веривший в узкоцеховые пионерские идеи и певший с энтузиазмом взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих, хотя к рабочим не имел ни малейшего отношения, а происходил из того вечно понукаемоего интеллигентского сословия, которое зовется неприятным словом служащие. может, оттого что служить не особо мне хотелось, я и пошел в пятнадцатилетием возрасте на машиностроительный завод, приобщившись тем самым к пролетариату и к его заскорузлому смыслу, который во всю жизнь помогал мне в решении насущных проблем. хорошее, кстати, было время! и зарабатывал неплохо. а только сейчас вот думаю, что все-таки социальные слои в нашей отчизне всегда были параллельны и потому — согласно Лобачевскому — не пересекались, а если и пересекались, то это была лишь площадная видимость, иллюзия цирка или просто обман несовершенного зрения. опять, впрочем, не туда я заехал, эх, моя кривая! вернемся же к дяде Богдану, который столетие назад несся в пургу на собачьей упряжке в неведомую даль, и к Марикову со товарищи, которые вовсе не держали осады в доме уездного правления, как это было описано выше — согласно фальшивым диссертациям исторических профессоров, а яростно спорили друг с другом: Бучек, Аренс и Куркутский с пеной у рта доказывали Марикову его неправоту, ссылаясь на мнение отсутствовавшего дяди Богдана и упирая на то, что революционный комитет не может и не должен производить бессудные расстрелы, ведь казнь купцов и ставленников колчаковской администрации в этом случае выглядит как классовая месть, и значит, идеологической пользы от нее будет не более, чем от ритуального убийства, — этот революционный комитет, — говорил Бучек, сам, между прочим, член его, — следует упразднить как не оправдавший пролетарского доверия, а вместо него избрать новый и председателем поставить дядю Богдана, который скоро вернется из глубинки и станет делать так, как только возможно при честном суде и объективном разбирательстве. все сидели, набычившись, и угрюмо глядели на Марикова, только Лулай с Хамахеем суетливо вертелись, не умея быть смирными, — чем мы в нашем случае отличаемся от бандитов? — продолжал Бучек, с угрозой вглядываясь в лица друзей, — да ничем! долой посему старый комитет и даешь новый! переизберем и вся недолга, да и поставим его сами в жесткие рамки революционного закона... и только тут Мариков медленно и дрожащим голосом, однако же чрезвычайно твердо молвил: я не признаю вашего суда, для меня тьфу этот самый суд. а власти я вам не отдам. перешагните по первости мой труп! — и перешагнем! — вскричал Бучек. тут все вскочили с мест и похватали оружье из кобур, — произошла короткая стычка, в результате которой Мариков, Титов, Булат и Мальсагов были разоружены и арестованы; на следующий день последовал допрос, а потом и совещанье оппонентов, вынесших бескомпромиссное решение: расстрелять как бешеных собак! однако и то был не суд, ибо новый комитет — по всему видно — в подобных обстоятельствах лишь наследовал старому, почему и было решено созвать поселковое собрание, которое, впрочем, единогласно утвердило приговор, — ни один не возразил, ни один не воздержался, напротив, все хотели крови и требовали ее, крича с перекошенными рожами — растерзать, разорвать на куски! а один откуда-то втесавшийся каюр предлагал даже пытать приговоренных: пусть, дескать, скажут подноготную — как думали грабить казну да облагать данью трудящегося человека, пусть скажут про женщин, которых намеревались пользовать сообща по первому желанию, сбирая их в специальные дома. пытать! выбить глаза, четвертовать и посадить на кол! отчего, отчего вспыхнула такая блажь и откуда в забитых работягах вызрело столь ненависти к людям, пламенно мечтавшим о народном счастье, к этим славным соколам свободы? — кто знает! только единодушие поселкового собрания решило судьбу чукотского ревкома, и 2 февраля 1920 года ранним блеклым утром в преддверии рассвета Марикова, Титова, Булата и Мальсагова повели по льду Казачки, — якобы в тюрьму, располагавшуюся на противном берегу, — их сопровождали Бучек, Аренс и Куркутский с пятью или шестью милиционерами, — но, не пройдя и пятнадцати шагов, конвоиры вынули личное оружие, а Бучек — конфискованный у Марикова кольт, — не подозревая ничего, арестованные бодро шли по засыпанному снегом льду, не оборачивались и угрюмо глядели себе в ноги. вдруг Михаил почувствовал знобкий сквозняк и инстинктивно обернулся, — в этот миг Бучек поднял кольт, и Мариков краем глаза еще успел заметить вспышку. одновременно грохнули револьверы Аренса, Куркутского и конвоиров-милиционеров. арестованные повалились в снег, пятная его своей кровью, — все были убиты выстрелами в спину и лежали ничком, прожигая жаром своих лбов подснежный лед и глядя сквозь него в дремлющую реку: подо льдом сновали ярко раскрашенные рыбы — пылающие огнем петушки, апельсиновые меченосцы, барбусы с красными полосками и жемчужные гурами, — стайки вездесущих гуппи метались между ними, пугая своим жизнерадостным бегом китайских золотых рыбок, а из глубины реки подымались к ним двухсотлетние сомы, мрачные жители илистых коряжников, разбуженные грохотом оружия, — они вплывали степенно в колеблемые легким течением водоросли и стояли под толпами аквариумной мелочи, словно равнодушные оценщики краденого антиквариата, не желающие показать своей радости в предвкушении покупки задешево дорогих вещиц, — яркие мелкие рыбешки, между тем, все суетились и бегали на самом верху. убитые глядели на них во все глаза, удивляясь и досадуя, — как же так? жизнь прошла, а они пропустили такую красоту! — рыбки, в свою очередь, только пощипывали скорбно сложенными губами шероховатую поверхность льда, словно целуя на прощание погибших ни за грош людей. вечером Бучек послал телеграмму по начальству: в связи с раскрытием контрреволюционного заговора в Ново-Мариинске третьего дня были арестованы и под давлением неопровержимых доказательств сознались в совершении ряда преступлений бывшие члены Чукотского ревкома Михаил Мариков, Василий Титов, Александр Булат и Якуб Мальсагов, в связи с чем уведомляю: 4 января 1920 года в 8 часов 12 минут означенные Мариков, Титов, Булат и Мальсагов были расстреляны при переходе Казачки и брошены на льду без призору... вот откуда продиктовано было мне оборванное на полуслове секретное донесение. азачки и брошены на льду без призору... вот откуда это заклинание, эта пережеванная историей абракадабра, свалившаяся на меня неведомо с каких высот или, напротив, — поднявшаяся неведомо с каких глубин, хотя в этом месте историки могут возразить: как же так — неведомо? вот как раз и ведомо — из глубин засоренной нынче речки, где уж затруднительно будет в наши дни золотых рыбок отыскать. магия дуновений окутала меня, и теперь в каждом вздохе ветерка слышу я трагические рассказы из собственного прошлого. как избавиться от них? какие преграды поставить на пути? и можно ли вообще это сделать? а главное — нужно ли? — вот не знаем мы их, да и хорошо! живем себе со спокойною совестью, тешась сомнительными сказками да романтическими песнями вроде истории о том, как наши Беневский и Кастусь после капитуляции в Йорктауне девятитысячной армии лорда Корнуоллиса вдруг сделались пиратами и принялись грабить морских купцов в Индийском океане, — они были баснословно удачливы, — как всегда, впрочем, ведь удача — верный спутник любого афериста; когда они захватили французский галеас «Анжеблуа», владельцы груза совершили коллективное самоубийство, потому что на судне было на пятнадцать миллиардов франков золота, ограненных алмазов и диких самоцветов, которые еще спустя годы искал любимец Беневского Кастусь, вернувшийся в свое время в Россию и служивший в Иностранной коллегии, однако эти очаровательные басни служат лишь тому, чтобы прикрыть нелепую гибель во всю жизнь свою не желавшего угомониться командора: через десять лет после провозглашения его королем Мадагаскара высадился он на острове, намереваясь создать здесь ни больше ни меньше независимое государство, для чего необходимо было вытеснить прочь хозяев-французов, — так Мауриций поднял малагасийцев и открыл театр военных действий, — местные племена уважали его и шли за ним, помня его прежнее добро; сначала удача сопутствовала командору, и французы отступали, но потом с Иль-де- Франса прибыл морем отряд воинственного капитана Ларшера, случайно наткнувшегося на тайную пешеходную тропу, которая вела в тылы Луибура — прямиком к крепости, где засели Мауриций с Кастусем и небольшой, человек в тридцать, отряд верных командору мальгашей; Ларшер приказал скорый шаг, — маленький гарнизон, увидев противника и став к обороне, зарядил ружья, а отряд капитана, подходя все ближе, принялся стрелять, но пули французов не находили целей, — Беневский стоял на валу возле пушки и, имея преимущество высот, вообще рассчитывал на скорую победу, несмотря даже на численное превосходство супротивника. Ларшер, между тем, приближался, а командор выжидал, вглядываясь во врага, — наконец он принял решение и скомандовал огонь: Кастусь поднес запал к пушечному фитилю, но. в этот момент с соседнего холма прилетела пуля, и Беневский не окончил команды. схватившись за саблю, он успел лишь едва вытащить ее из ножен, — Кастусь в тот же миг поджег фитиль, и пушка изрыгнула пламя, гулко грохнув, а Мауриций одновременно с выстрелом рухнул у лафета. это была единственная смерть в несостоявшемся сражении за Луибур, который так и не стал столицей вольного Мадагаскара, — крепость сдали, и наш романтический герой, воин, мореплаватель и искатель приключений, едва достигнув середины жизни, почил в зените славы.., и многие герои, подобно ему, сгинули во цвете лет, — даже те, которых нельзя назвать героями, но которые попали, однако, на страницы исторических хроник и учебников, как это произошло с Мариковым и другими членами чукотского ревкома, погребенными в ледяной яме для хранения соленой рыбы, — об этих событиях не могли знать дядя Богдан, Эленди с Кеотой и их предводитель Август Берзинь, ибо они были далеко и уже подъезжали к сельцу Марково, а днями ранее

Берзинь сместил колчаковского старосту в Усть-Белой, объявив деревушку в новой власти, и без смущения вскрыл казенные склады — весь товар, хранившийся на них, безвозмездно перешел к сельчанам;