рекомендуем сервисный центр

Перед чукчами стоял бледного вида в общем-то юнец, лет, может быть, не больше двадцати пяти — в кухлянке и алеутской меховой шапке, подбитой горностаем, на поясе висела у него деревянная кобура с глядящей из нее рукояткой револьвера, но в лице имел он какое-то фанатическое выражение, сообщающее окружающим о чрезвычайной его непримиримости, непреклонности и, может быть, даже идиотической решимости; видно было каждому и всем вместе, что решимость эту он применит во что бы то ни стало как только возникнет в том необходимость, и уж не остановится ни перед чем, достигая своей цели,

Рядом с ним, справа, стоял дядя Богдан, о другую руку — Эленди с Кеотой; комиссар стал тверже, простер голую, без рукавицы руку и сказал: товарищи! дорогие мои товарищи! вот явилась Советская власть в ваши глухие места, принеся вам свободу, равенство, братство и возможность жить в довольстве и тепле... тут, обернувшись к дяде Богдану, шепнул он: переводи! и дядя Богдан стал переводить, а Берзинь, вынув свой револьвер из кобуры, поднял его и, потрясая им в воздухе, продолжил: товарищи! видите этот револьвер, свидетель и участник великих классовых битв? с его помощью мы завоюем благоденствие, и все вы, великие труженики и страдальцы, станете наконец свободными людьми, будете трудиться не на богатого сородича, не на купца, не на американского шакала, а на себя — на себя и на свою семью. а еще — на Отчизну, любимую свою страну, которая одна только привечает вас! мы призваны, друзья, сделать ее краше, лучше, удобнее для жизни, и мы, конечно, это сделаем! построим для вас удобные дома, проведем в них электричество, поставим внутри шифоньеры и козетки, а по всей тундре разведем чудо-огороды, ведь вы, бедолаги, не знаете, что такое овощи. вы и хлеба-то, пожалуй, не едали!

— Какие огороды, начальник! — крикнул кто-то по-чукчански, и дядя Богдан тут же перевел, — ведь здесь Чукотка! — да! огороды! — отмахнулся Берзинь, — и мы станем выращивать на них вкусную картошку, морковь, свеклу, репу. да что репу! мы завезем сюда семена астраханских арбузов, азиатских дынь! мы рождены, чтоб сказку сделать былью! вы все будете сидеть в каменных домах с отоплением, гонять чаи под вишневое варенье и кушать сладкие солнечные дыни! — а дома, что ли, за оленями станут с нами кочевать? — крикнули из толпы, и дядя Богдан снова заторопился с переводом, — да, товарищи, — продолжал Берзинь, по-прежнему не обращая внимания на реплики, — повсюду настроим мы домов, предприятий, заводов и фабрик, в каждом стойбище будет у нас театр и синематограф, — что-что? — переспросил кто-то, но Берзинь не слушал: еды будет сколько угодно! знаете такую ягоду зеленую — виноградом прозывается? сла-а-дкая она.. попробуете наконец! марципаны, белые булки с изюмом! а спать будем на перинах! — мы, брат, — сказал кто-то по-русски, — в ярангах попривыкли, — оленем укрываемся, на олене спим, а едим мясо, уж не обессудь, нам ягоды — без охоты, ведь у нас от них, пожалуй, несварение случится; — прорубим проспекты в тундре, — захлебывался Берзинь, не вникая в смысл реплик, — пустим легковые автомобили, грузовики, трамваи. а потом и поезда! легко будет тогда оленей пасти! — погрузил стадо в вагоны — и на юг! погрузил в другие вагоны — и на север! — а вот сказывают, — снова вышел какой-то местный русский, — будто бы ваша власть женщин сообча пользует... ну бывает у чукчей по две жены али по три, так ведь это редкость, вы ж, поди, всех женщин-то того. — как это? — вдруг услышал оппонента Берзинь, — как это — того? нет у нас такого, каждому мужику — свою жену. а детей, впрочем, станем забирать! ну, чему, посудите сами, вы их тут научите? оленьим быкам хвосты крутить? мы ж для них интернаты выстроим, русскому языку научим. арифметику узнают! — чукчи зашумели разом, заволновались, и уже злобные выкрики послышались в толпе. да что такое? — спросил Берзинь, поворотившись к дяде Богдану, — лютуют, — отвечал тот, — не хотят детей давать. как не хотят? — изумился Берзинь, — мы же для них, все для них. в этот миг вышел к коммунарам старик-чукча и принялся что-то быстро говорить, размахивая руками перед самым носом Берзиня; — что тебе? — спросил комиссар; не хочет в дома, — перевел дядя Богдан, — не пойдут, говорит, чукчи в дома, в ярангах же привыкли; — как не пойдут? — взъярился Берзинь, — мы ж тут для них. пойдут, как миленькие пойдут! а не пойдут, так мы их загоним! счастья своего не видят! загоним их в счастье! как же не пойдут! бунтовать? пусть рискнут бунтовать! у меня вот для них! — крикнул он уже в полный голос и воздел револьвер к мутному небу. тут старик-чукча подошел к нему совсем близко и стал выкрикивать прямо в лицо какие-то горькие слова, разбрызгивая слюну с синих губ и еще сильнее жестикулируя. комиссар побледнел. он смотрел в лицо чукчи и видел его слезящиеся глаза, подернутые гнойной пленкой, влажный рот с черными корешками подгнивших зубов, седые волоски редких усиков. рот двигался, губы извивались, — Берзинь, словно завороженный, смотрел, держа револьвер возле груди и положив его но сердце, словно клялся в верности своим идеалам. марковцы, продолжая шуметь, слегка подались в сторону пришельцев, и дядя Богдан с сыновьями инстинктивно отшатнулись, — Берзинь снова забурчал и, уже не в силах прекратить, вытверживал: я заставлю!.. вы не можете мне возражать!.. счастье!.. мы ж для вас!.. тут старик-чукча неловко махнул рукой и задел щеку комиссара, — Берзинь машинально вывернул оружие и. выстрелил!. раздался грохот, Берзинь вздрогнул, а старик мешком рухнул вдруг к его ногам; ночью в яранге дядя Богдан говорил Берзиню: что ж ты наделал! разве примут теперь новую власть? да и нам бы остеречься, — куда! — сказал Эленди, — буран в тундре! еды нет и собаки стомились, раньше утра и думать не моги;

рекомендуем сервисный центр

Берзинь молча лежал, не вслушиваясь в разговоры, думая о чем-то своем и не понимая, что идет его последняя ночь, — он был молод, горяч и, наверное, глуп, — революция дала ему случай порешить с десяток людей, которые не могли уже ответить после своей смерти, гибель же старика представлялась ему лишь досадной помехой на пути к цели, однако сами чукчи так не думали: на переломе ночи сквозь завывающий буран они подошли к яранге пришлецов и, проникнув во внутренний полог жилища, вынули из-за поясов чауты. вот где они аукнулись, эти чауты! — как извилиста, порой, судьба слова! было же сказано: вы-де головы свои сами в Чукотскую землю принесли, вот, мол, и пеняйте отныне на себя, ведь мы вас чаутами, коими по обыкновению езжалых оленей имаем, — передушим... нет бы вспомнить, заглянув в прошлое! не вспомнили! а и как? тихая суматоха случилась в темноте, — чукчи, держа арканы, стали над людьми, примерились и разом накинули им на шеи петли, — все четверо засучили ногами, биясь в агонии и мыча, — через несколько минут утихли. чукчи сняли чауты и молча вышли на метель, оставив внутри шатра мертвые тела врагов: Эленди с Кеотой лежали совсем рядом, поддерживая друг друга в смерти, как делали это порой и в жизни, дядя Богдан раскинул руки под пологом кладовой, а Берзинь — у входа, как будто сбираясь спасаться бегством. снаружи выл буран, кружа снежные вихри, на многие версты окрест тянулись невидимые в ночи тундровые массивы, засыпанные метровыми сугробами, и случись человеку в той мрачной пустоте и во вселенской мгле поднять голову, он не смог бы увидеть в бесконечности неба ни одной звезды; к утру, однако, буран стих, и чукчи, втиснувшись в ярангу с убитыми, основательно взялись за дело: дядю Богдана с Кеотой и Эленди вынесли, погрузили поверх нарт и в сопровождении других нарт вывезли на тундру, где, положив головами в сторону севера, взрезали им глотки, чтобы души убитых могли покинуть темницы сирых тел; Берзиня, вернувшись в сельцо, раздели и порубили на куски, уложив в гигантский котел, купленный полтора века назад на ярмарке в Анюе, мясо съели, а кости, высушив как следует, побросали в мешок оленьей кожи, — местный шаман бил над ними в бубен, и они стали оберегом, — так же точно, как стала оберегом когда-то голова Павлуцкого; кости эти прибрал старейшина рода и завещал своим детям, те — своим и так далее, вплоть до брежневской эпохи, которую еще называли эпохой о-о-очень развитого социализма, — вот тогда и засматривался я на молодых вожатых, своими очаровательными выпуклостями не дававших мне житья, — и как же мешали мне правильно осознавать идеологический смысл далеких революционных событий их полные ножки, пухлые ручки и лукавые глазки... спустя шесть десятилетий от описанных событий сотрудники Музейного центра Наследие Чукотки выкупили кости Берзиня у потомков старейшины и захоронили их в том месте, где ранее были захоронены тела Марикова и его людей; на берегу залива поставили им памятник — высокий постамент, на нем — Мариков, опирающийся на древко знамени, и напротив, немного в стороне — первые коммунары Ново-Мариинска, романтические герои и беззаветные рыцари нашей революции, — такие именно, какими показал их в одном из своих романов чукотский писатель Юрий Рытхэу и какими вошли они в историю советской Чукотки — пламенными борцами за народное счастье, бескомпромиссными делателями всеобщего благоденствия. зимой, занесенные снегом, закованные льдом и отполированные влажным ветром, фигуры их кажутся замерзшими заживо маленькими людьми, такими как бы беспризорниками эпохи, породившей своих героев, своих подлецов и перемешавшей их так, что концов не найти. дядя Богдан вместе с другими дядьями дремлет сейчас в сумерках моего фамильного альбома, обложечный бархат которого я осторожно глажу, когда приходит мне в ум странная фантазия говорить с покойниками, открываю альбом, листаю: дед Иосиф, дядя Богдан, дядя Саша и дядя Авессалом, бабушка Прасковья, а вот родители и много еще вовсе незнакомых мне людей: в песках, под пальмами, в арктических льдах, в безымянной степи на гарцующих жеребцах, в окопах и лазаретах, в солдатском строю, на школьных дворах, в аудиториях вузов, на безымянных вершинах с геологическими молотками в руках, на стройках, в столовых, возле кинотеатров, в нищих послевоенных дворах и на украшенных лампочками улицах. грустная история получилась, да еще слышу я, как спрашивает меня, подойдя к ее финалу, недоумевающий читатель: а почему эскимосско-чукчанская война? вроде не было никакой эскимосско- чукчанской войны, была русско-чукчанская, коряко-чукчанская и Гражданская, а эскимосско-чукчанской ведь не было! отчего? кто ж знает, — говорю я, — разве нам это объясняют? — как мне продиктовали, так я и записал! а дальше — не мое дело; пусть читатели сами уж дойдут, или, может, критики разложат, главное, чтобы диктант этот не попал в школьные учебники да не пошел гулять дальше с моей легкой — нелегкой? — руки. а кольцо Миши Марикова, подаренное ему Еленой Бирич, хранится в анадырском Музейном центре Наследие Чукотки, где на него и сегодня можно посмотреть.

рекомендуем сервисный центр