Новые стихи.

Мы-то думали: он пропойца...

Мы-то думали: он пропойца.

Оказалось: он весельчак с точным

чувством моральных пропорций и с

детишками на плечах.

При перепроверке повторной

слухи те, что ходили о нём,

оказались фальшивкой

вздорной и сгорели синим огнём.

Что казалось кривой ухмылкой

оказалось улыбкой пылкой.

Вовсе он не глуп и не груб, а,

напротив, добр и бодр.

Смелый, словно аэроклуб, милый, как

пионерский сбор.

 

И, избавившись от сомнения,

подозренья сваливши с плеч, мы

всадили в него извинение,

просверкнувшее, словно меч.

Видя, какую силу сопе­реживания она развила в себе благодаря искусству имитации, Марк поручил ей обольстить нас, поощрить, помочь открыть наше истинное предназначение, обрести себя. За двадцать лет дружбы, проведенных в его тени, каждый из нас прошел мимо собственного “я”... — так он, наверное, думал.

 
 
статья снята

Через полчаса мы с Марио и Надей вышли на улицу. Марио жадно за­курил.

    Я видел, ты стоял с Роденгаузеном, — сказал он. — Что он тебе сказал?

Я стал объяснять, что Унгерна он терпеть не может, бесполезно просить

у него денег, но умолк, почувствовав сквозь куртку, как палец Нади предо­стерегающе вжался мне в межреберье. Рушить иллюзии мужа позволено было только ей.

Завернули в соседний ресторанчик.

  Удалось еще с кем-то поговорить насчет фильма? — спросил я, когда выбрали столик и сделали заказ.

    А-а! — поморщился Марио.

    А конкретнее?

  Обещали подумать и разузнать. Это значит ничего не будет. Немцы никогда прямо не отказывают.

    Может, они в самом деле подумают и разузнают?

  В этом случае назначили бы, когда позвонить. А так — пустой номер. Меня на радио давно пора взять в штат, и они вроде не против. Уже три года думают и разузнают.

И в тот момент, когда осознание этого посе­тило его, Сергей вдруг испугался: ведь возвра­тившись на остров, он не нашел здесь дома. А значит. значит, все зря? Но другая мысль ус­покоила, заставила ожесточиться его обветрен­ное шальным морским ветром лицо и сжаться в тугую пружину его измученную жизнью душу; эта мысль придала не столько надежду, сколько цель — свирепую, безжалостную.

— И на Четыреста двенадцатую поднимемся, — радостно закивал второй, пряча заветные бутылки с огненной жидкостью в рюкзак.

   Поднимемся-поднимемся, не переживай.

Все это время Сергей молча стоял в стороне,

ожидая, когда же они уберутся восвояси.

Это было самое настоящее письмо, не напечатанное, а написанное от руки на самой настоящей почтовой бумаге! — восторгалась тем временем Розалия. — Я ничего такого еще ни разу не видела!

Он рассчитывал на большое приданое, которое помогло бы ему восстановить пришедшее в упадок родовое гнездо, разо­ренное отцом — распутником и повесой. И уже присмотрел не­скольких не слишком толстых, не слишком глупых и не слиш­ком уродливых девиц, чьи отцы мечтали породниться с хорошей семьей, пусть даже жених и гол как сокол.

Нет, — сказал антикварий, — но если бы я хотел ее встретить, то на­чал бы с наиболее вероятных мест. Прежде всего кухня. 

Нет, я не это имела в виду. Я шла по дому с розеткой, в какой-то момент поставила ее и теперь не могу вспомнить, где.

Ах, вот что, — сказал мистер Годфри. — В таком случае вам стоило бы вспомнить в подробностях, какой дорогой вы шли по дому.

 Гулять среди воспоминаний, — многозначительно сказал Роджер. — Но не погружаться в них, потому что это дело гибельное, а только найти варенье и сразу вернуться.

Фрагмент романа

Длинная комната с большими окнами, которую все живущие в доме называют галереей. Одна дверь из нее ведет в сад, другая — вглубь дома, а ближайшим образом — к короткому коридору на кухню. Близ двери, ведущей в дом, — столик, заставленный безделушками, в дальнем углу — дверь в чулан, задвинутая шкафом. На стене над столиком старинная кар­тина. На ней пастушка, стоящая в раздумье, рядом на скамье ее кавалер с лютней, низко склонивший голову, позади в кустах — что-то похожее на гробницу. На заднем плане роща, из которой на опушку выходит еле за­метный волк.

Всегда есть повод говорить о запустении. Все лучшее миновалось, рыцари ушли. И в папоротнике руины арки, — сообщил он дагомейской богине. — Что ты думаешь? Другой на твоем месте уже вовсю искал бы, что оставило этот отпечаток. Впрочем, никто из них не помнит. Разумеется. Не забудь спросить об этом викария, может быть, его наблю­дательность. — Он поставил богиню на место. — Боже мой, если бы тебя слышала мама, она сказала бы: «Гектор, прекрати и немедленно сосредо­точься!» На чем же? Да, на масле. Аспидное масло. Мисс Робертсон смотрит в окно. Почтальона она не видит — впрочем, Бог с ним, — зато горничная идет через сад к дому. Проходит мимо фонтана. кстати, она должна была видеть мисс Праути, если та в самом деле была там, где говорит. Однако обе они. Впрочем, с той стороны фонтана, кажется, есть скамейка. Да, не­сомненно, там скамейка, я ее помню. Если там сесть, то изваяние посреди фонтана тебя заслонит, и от дорожки тебя не будет видно. Надо это прове­рить. Изваяние там крупное, возводили в лучшие времена. Какой-то подвиг Геракла, видимо. Возможно, неканонический. Гектор, ради всего святого!..

В том-то и проблема, что претензии последних лет на возрождение империи подкрепляются по эту сторону границы не визией будущего, а наспех намалеван­ным, гремящим плохо подогнанными частями декоративным задником с витеватой надписью «Великое прошлое». На всякий случай для тех, кто спросит, причем тут иврит, замечу, что это язык Завета, язык общения с Богом (сравните у Геннадия Каневского «Бог говорит со мной на языке иврит, / но я не знаю этого языка»).

Просто их было слишком много, они, разной окраски, яркие, пестрые, сцдели и лежали на шкафу, на полу, на кровати, на полках с книгами, на комоде, чуть ли не друг у дружки на головах, короче, везде, где толь­ко можно, так что свободного пространства оставалось минимум, и это, конечно, было перебором. Некоторые были уже довольно дряхлыми, про­питавшимися серой пылью, так что казалось, что и в комнате пахнет вет­хостью и даже немного сыростью, какая бывает в древних квартирах, в которых живут древние нездоровые старики.

Что они собирают уйму пыли, а в пыли заводятся всякие клещи, жучки и прочая нечисть, ее совершенно не волновало, несмотря на то, что она частенько покашливала или у нее вдруг, ни с того ни с сего, начинался на­сморк, явно аллергический.

Ночью он еще раз перечитал монографию Кристиана, копируя в отдельный файл некоторые места, которые могли пригодиться.

    Сеньор Лукаш? Я принес вам завтрак.

Когда Лиза увидела стрекозу, она сразу сказала, что делал отличный мастер, у нее подруга работала в тату на Лиговке, но сама она ни разу не пробовала, на ее косточках клейма негде ставить, и кожа такая чистая, словно девочку каждый день растирают сукном и маслом, а потом пропускают через тепидариум, калидариум и лакониум. Даром что ли, когда Понти ее увидел, у него зубы заломило, я прямо почувствовал по его лицу, лицо у него старое, но гладкое, старость сидит в углах рта и в глаза не бросается. Вот это гладкое лицо у него и задрожало, когда мы в дом вошли, я привел его через два дня после встречи на мосту, ясное дело, штази я об этом рассказывать не собирался, заказ заказом, а Понти мне понравился.

Прошли три октябрьские недели, и появился этот Понти, он привел его домой, сказал, что познакомились в городе и что у них дела, а какие дела могут быть у Ивана с человеком в такой одежде, мы полгода живем на деньги, что он заплатил за свой плащ с меховой подкладкой. Португалец смотрел на меня задумчиво, облизывая верхнюю губу, и на минуту я даже заподозрила, что Иван меня продал.

Когда я приехал, люди из питомника как раз вывели грейхаундов в попонках и намордниках, псы раздули ноздри и пробежали два круга, несколько завсегдатаев покричали номера, занавес упал, и хозяева псов пошли вылавливать их оттуда, будто вишни из компота. Я почувствовал, что дышать стало легче, и направился к корабельному окошку кассы номер девять, всегда делаю ставки в этом окне, девять кругов ада, любимое число Леннона, и еще девять муз и девять царств в Атлантиде. Только здесь я могу быть сам собой, в девяти километрах от проклятого города.

В баре пришлось ждать около часа, я сидел там, глядя на стену с бутылками, похожую на медовые соты: горлышки торчали из отверстий, будто злые пчелиные головы. Заказчица опаздывала, сигарный дым висел под потолком, всем плевать на таблички, я нервничал, но водку пить не стал, по мне и так видно, что я русский. В баре было темно, но очки я не снял, поэтому ни черта не видел и чуть не пропустил момент ее появления.

он заключал пари сам с собой, когда стягивал с меня трусы, хотя нет, трусов я в то лето вообще не носила, это теперь начала.

Еще она любит рисовые хлебцы и запах клеевой краски. Теперь я знаю цвет ее глаз, я даже знаю цвет ее внутренних бедер, или как там это называется, я еще не насытился этими бедрами, недрами и алой чавкающей глиной ее болот, другое дело, что она смотрит на меня ледяными глазами, будто на вора, да я и есть вор.

трудами праведными не наживёшь палат камен­ных, в смысле - нормального жилья и прочих условий достойного существования. И в этом К.Серебренников мог убедиться, побывав в го­родах и селениях Ярославской области, в том же городе Мышкине, где Гречухины-Ивановы без конца работают, но их собственное матери­альное положение от этого нисколько не улуч­шается.

Когда сошёл весь снег, я решила, что самое время навестить её. Дорога до Троекуровского кладбища заняла не так уж много времени. Про­блемы начались уже по приезде туда.

Я вошла в ворота и остановилась, прижимая к груди букет белых роз. И что теперь? Передо мной большое пространство с совершенно оди­наковыми дорожками и тропинками. Нельзя же блуждать здесь наугад. Мне нужны более чёт­кие указания.

Ну а теперь о различиях.

Иванов, несмотря на свою прошлую подвиж­ническую деятельность, не герой. Он обычный человек, «как все». И он и хочет быть, как все. Дру­гое дело, что он по природе не как все - тоньше чувствует, глубже понимает... От этого многие пе­чали. И от этого мой особый интерес и желание узнать побольше о корнях Иванова.