Новые стихи.

Солнце было режущее...

Солнце было режущее, колющее —

резало, кололо и секло.

Проросло в степях полынной горечью,

в желтизну пустынь песком стекло.

Полосует солнце, колесует, бьёт,

кончает до конца.

И сперва веснушки нарисует, после

кожу всю сдерёт с лица.

 

Глина трескается, руки трескаются,

от его резкости.

Многие ожидали чуть войны между Англией и Китаем после истечения срока английской аренды Гонконга, однако и тут англичане проявили завидную гибкость, мирно передав Гонконг Китаю. Британское Содружество Наций уже в 1946 году превратилось в Содруже­ство Наций во главе с королевой, в него входят 52 государства, они занимают четвёртую часть нашей планеты и охватывают 2,246 млрд человек. Елизавета остаётся королевой ещё пятнадцати го­сударств, в их числе - Австралия, Канада, Новая Зеландия, Ямайка, главой англиканской церкви и верховным главнокомандующим. А ещё говорят, что у женщин хрупкие плечи! Дай бог женской му­дрости королевы всем нашим правителям!

Королева Елизавета II - чемпионка по времени правления среди британских монарших особ, да и по возрасту. Как ей удавалось всякий раз так умело лавировать на острых поворотах истории?

 

НИКОЛАЙ СТАРИКОВ

Удивителен тут не сам факт исторических тра­диций, что привели к отсутствию документа, который считается первейшим признаком ци­вилизованности и демократичности общества. Удивительно то, что даже в XXI веке англичане во- I все не спешат конституцию принимать. При этом сами активно критикуют Россию за якобы имею­щееся в России несоблюдение конституции. При этом у нас конституция есть, а у них её нет. А как можно нарушить то, чего нет?

В письме Глебу Струве от 14 апреля 1963 года Берберова писала: «...Ходасевич реабилитирован в номере 11963 г. журнала “Москва”. Пять страниц ему посвящено и моя биографическая заметка из книги перепечатана — что можно видеть по неис­правленной опечатке. Асеев там же Напечатал стихи о Сталине — примечательные. Вообще есть много интересного <...> Впервые я почувствовала какой-то оптимизм '' дальнего прицела...».

Ирина Винокурова

 

«Курсив мой»: к истории публикации и рецепции

В ПОИСКАХ ЧИТАТЕЛЯ

Решение издать «Курсив мой» в переводе на английский, принятое Берберовой на самом раннем этапе работы над книгой, не означало, что она не собиралась пе­чатать свой opus magnum на русском. Правда, уверенность, что это стоит делать, пришла далеко не сразу. Задумывая «Курсив», Берберова считала, что русских чита­телей, способных по достоинству оценить ее книгу, уже практически нет. Для подоб­ного вывода имелись свои основания.

Любимов.

Великий Юрий Петрович Любимов, царство ему небесное, нередко говорил на репетициях (я сам слышал): «Я за демократию. Но не в мрем театре!». ,                                                                          ^:

РОЗОВСКИЙ

«Этот человек ничего не делает. Но не делает он гениально»,

(Услышал от М.Г. Розовского про другого режиссера.)

Я удивился: '

Вера Ивановна, это же сугубо личная книга, так сказать, для семейного пользования. Кто же ее купит? Да и вообще, сейчас книги почти не покупают.

Она парирует:

  А у меня, Евгений Викторович, уже есть успешный опыт продаж... Я свою предыдущую книгу всю продала. И вас могу научить.

Я оживился и спросил:

Он спрашивает:

       Вам хорошие или новые?

Ответ очень точный. Стихи —*даже у сильных мастеров — должны "отлежаться"

Только со временем можно понять: хороши стихи или плохи.

«Дорогой господин Седых, — писал ему безымянный антисемит. — Что же тво­рится в мире?! Повсюду засилье евреев. Нас, русских, везде притесняют. Один вы — как русский патриот! — и заступаетесь в своей газете за нас, ваших братьев по духу и крови. Спасибо вам огромное».

Незнакомец не знал, что настоящее имя Андрея Седых—Яков Моисеевич Цвибак.

Естественно, что рассказал эту историю Валентине Алексеевне сак ироничный Андрей Седых*

ГОРЛАНОВА

Нина Горланова прислала из Перми письмо. По-моему, это замечательные стихи.

«Женя, ангел мой,

я знаю, что ты ради журнала сдаешь квартиру...

мы сегодня с мужем говорили о квартире...

наш сосед по кухне совсем спился

и ходит под себя,

я за ним убираю,

и тут ничего не поделаешь...

но есть пока то, что за деньги не купить,

то есть пишется.

и у тебя так же.

уже большое счастье.

с Богом, дорогой Женя!»

АЙТМАТОВ

Многие годы по роду службы я делаю интервью с различными людьми. И стран­ное дело: чем незначительнее личность, тем увереннее ответы на вопросы. Что ни спросишь — на все готов ответ. И о смысле жизни, и о природе человека, и о путях выхода страны из кризиса...

Прислонила к платану велосипед, решив отыскать в планшете подробность, которую, как ей показалось, она сможет разбить в пух и прах—и тем самым развеять всю цепь Элиных построений... Кора платана покалывала ладонь. Дай мне силы, ска­зала стылому дереву. Примерещившаяся подробность не находилась. Отчего вся прежняя жизнь, будто камешки под ногой, проворачивалась, скользила, увле­кая на край, а там и в ущелье. Мимо прошелестел желтый трамвай с зеленой лужайкой, нарисованной на боку.

Про сало: извините, говорю, меня ради бога за это; но Тимур всегда делал так-то и так. И синицы, небесные птицы, у них и раскраска небесная, извините меня, теперь живут впроголодь, а не как привыкли. А для меня эти синицы, как мей- лики от него й как смайлики тоже. Они же скоро с такого харча прилетать пере­станут. А мама твоя ответила: «В хороший мороз, Лена, будем давать, сейчас им оно вредно».

А Викентий при виде кабинки картинно рухнул лицом в грязный пол и воем изобразил подобие воздушной сирены. Бабуля сказала: встань сейчас же! А Фе­ликс просительно: мальчик играет, паф-паф.

Ему посулили звание профессора, если он к декабрю допишет, обсудит и сверх того еще что-то опубликует... Было глупо и стыдно думать, что все это много лет жданное (особенно жданное мамой, ну разве не бред?) привалило из-за Тиму­ра. Тем не менее думалось именно так. И писалось — то, что писалось:

При этом ссора, которую папа затеял на автозаправке (папа—ссору? неверо­ятно), могла кончиться криминалом. Отцу показалось, что парень, неказистый, небритый, на вид ровесник Тимура, скорее всего с бодуна, не только обувка, трени­ки тоже в грязи, пока шел от избы до своего «жигуля», весь изгваздался, и вот отцу показалось, что он без очереди пристроился к бензопоилке, как раз перед ними. Саня глазом моргнуть не успел, а тесть уже выскочил, схватил пацана за грудки: пока другие жизни кладут! В этом месте Саня как будто пожал плечами: или я не расслышал... И дальше последовали подробности про сильно беременную девицу, с битой выпрыгнувшую из «жигуля», и как Саня их всех разнимал, и как папа потом разрыдался в машине. Ему уже сзади сигналят: заправляйся, мужик, давай, а он делает вид, что сморкается в белоснежный, наглаженный то ли Элей, то ли Ириной Владимировной платок и ни с места.

Зачем ему вещи? у них есть Мерло, совместно прижитый за три недели Лизиного отсутствия, -— почему-то это уже не вызывало сомнений. Вот и отец переехал к Эле по-мальчишески налегке, забегал, когда мама ходила на собесе­дования, она ведь теперь искала работу, и что-то самое необходимое на изме­нившуюся погоду брал, словно крал.

А еще сердили детали и выдуманные подробности. Ну не мог отец отдыхать с ней и Тимуром в Звенигороде в июле 2002 года, потому что на целое лето подрядился в археоло­гическую экспедицию, одноклассник и друг-археолог Ларик, он же Арсен Лари­онов, позвал его покопать в Пермский край, и папа, кроме снимков, между про­чим, датированных (а на снимках — то, как они роют, как обедают в дождь под тентом, как раскладывают добытое перед приехавшими телевизионщиками), папа еще ведь и артефактов навез, естественно, самых негодных и отбракован­ных, а все-таки они помнили великое переселение народов — и Лиза, в то лето опять не поступившая на дневной киноведческий, перебивала отчаяние чем-то не менее обморочным — прикосновением к полуторатысячелетней истории. Каждый изржавленный наконечник и крошечный черепок был завернут Лизой в байковую тряпицу. Принести это богатство к друзьям и услышать от той же Натуши «я в шоке» —- было большим утешением.

И Тимурова книга стала вдруг складываться сама собой. В ней не должно было быть ничего, что привносили в нее взрослые. Только дневники и посты Тимура, только письма, которые Лена Ж. через день писала ему по адресу «Га­лактика Рай» и подзамочно, допуская к ним только Лизу и двух подруг, выкла­дывала в Фейсбуке. Вкраплениями щ сухие сводки за август и первую треть сен­тября. И переписка, которую Лиза затеяла с Ваней Лещинским:

Отключился и растворился в тиком, судя по фону последних минут, наити- шаишем Ланквице. И Лиза вдруг поняла, что они никогда из Германии не уедут, потому что он не уедет — ее муж, из тысячи иероглифов выбравший «тишину»* И это не хорошо и не плохо — это ужасно. Нет, она хотела подумать другое: это дано В Тихорецке и Ланквице — тот же ритм и кустарники, видимо, те же, и штакетник, и сорта плодовых деревьев. И неотвратимость танцпола — хоть в Берлине, хоть в Тихорецке. А захлеба Москвы, ее суеты и открытости, многого- лосицы, хмурости, навороченности, непредсказуемости и легкости, с детства нахоженных и насиженных мест нигде больше нет. И уже не будет. И когда на обратном пути он написал ей: в «Матрицу» или в «Бергхайн»? — поперхнулась, но не удивилась.

Все, что касалось посмертной жизни Тимура, на папином языке называлось «нам еще повезло». Повезло, что Ваня Лещинский сорвался, добрался, нашел место захоронения, повезло, что попал на договороспособных парней, которые провели эксгумацию и под честное слово, денег при себе у Ивана не было, переправили тело в Ростов.

Бэмц приложил ухо к кратеру и эта слова расслышал. А потом побежал со всех ног, во всю прыть, только и слышалось на Луне бумц-бэмц, бумц-бэмц, до­бежал до светлой лунной стороны и увидел своего закадычного друга — как он надувает воздушный шарик.

Как ей и было велено, она сидела ровно, пока не хлопнула дверь. А потом из-за шторы, ругая за это себя и ничего не умея с собой поделать, стала смотреть на Монику, выпорхнувшую из двухместного «Смарта» — он стоял аккуратным серебряным утюжком возле газона,—высокую, тощую, длинноволосую, явно в Санином вкусе девицу, в узких джинсах, зеленой куртейке—наверняка под гла­за — поеживавшуюся, но дождя демонстративно не замечавшую... Потому что ждала, пока Саня к ней подбежит, из-за Мерлуши за пазухой вразвалочку, и зас­тынет навытяжку, будто мальчик. А Моника скривит тубы, и Саня с услужливо­стью швейцара раскроет над нею зонт.

ПРОЗА

Анастасия АГАФОНОВА. Степная трава. Рассказ. Ш-123.

Сергей АКЧУРИН. Булгаков и колдуны. Рассказ. Х-168; Десять сит­цевых платьев. — Слезы Могерини. — Черный рояль. Рассказы. XI-3.

Александр АННИН. Бабушка. Ро­ман. VIII-3; IX-30.