Новые стихи.

ЛОДКИ И ВЕСЛА К НИМ.

 

Лодки и весла к ним

Стоят в углу, опершись друг на друга.

Когда я прохожу мимо,

Они падают на меня.


рекомендуем технический центр

Перед нами на портрете скептик, атеист, мизантроп, свободолюбец, че­ловек увлекающийся и противоречивый. И во всем — во всех своих тру­дах, начинаниях и интересах — личность разносторонняя, широкого твор­ческого, научного, мыслительного да и человеческого диапазона.

Еще школьником Хаксли замечен ироническим взглядом на мир, стра­стью к шутке, розыгрышу. В первом же письме (Олдосу нет и четырнадцати) он, прямо как у Стивенсона в "Острове сокровищ", дает одноклассникам подробные указания, как отыскать спрятанные им в школе "несметные" со­кровища. "И не вздумайте их потерять", — предупреждает это грозное и загадочное послание. Во втором письме (ноябрь 1908 года) умудренный пе­чальным опытом учебы в закрытой школе, Олдос рекомендует своему двоюродному брату самый эффективный способ борьбы с дедовщиной: раз­бить две дюжины яиц и вылить их вместе со спитым чаем в ванну "деду" — старшекласснику...

Чувство смешного (при совсем не располагающей к смеху жизни: ран­няя смерть матери, самоубийство брата, отслойка сетчатки) юный насмеш­ник демонстрирует на внушительной дистанции от незлобивого швейков- ского до язвительного гулливеровского юмора. Описание в письме отцу призывного пункта в начале Первой мировой и в самом деле заставляет вспомнить шедевр Ярослава Гашека: "Для проверки моего зрения врачу почему-то понадобилось раздеть меня донага". Есть в письмах немало при­меров и совсем другого смеха. Проповеди местного епископа, пишет Хакс­ли из Оксфорда брату Джулиану (и мы сразу же узнаем в двадцатилетием студенте Бэллиол-колледжа будущего автора "Желтого Крома" и "Контра­пункта"), "слушают, разумеется, лишь те, чьи души уже спасены — зубоска­лы же предпочитают точить свои вставные зубы, сидя у камелька в тиши и покое". Подобных эскапад юного безбожника в нашей подборке довольно много: "Я дважды ходил в церковь Святой Магдалины на Джеймс-стрит в надежде Его увидеть, но Он оба раза отсутствовал". Достается от не по воз­расту язвительного студиоза и сильным мира сего: "Когда же ему (члену Парламента сэру Уильяму Полларду Блейзу) объяснили, чем был знаменит остров Лесбос, он ужасно расстроился, ибо перепутал Лесбос и Лемнос и испугался, что английских солдат в Галлиполи совратят потомки Сапфо" (из письма Джулиану Хаксли от 31 марта 1916 года). А вот сатира чисто свиф­товская: "Я предлагаю, чтобы любой оксфордский профессор, который чи­тает лекции, пишет статьи и книги о Балканах... был незамедлительно ли­шен всех научных степеней и навсегда изгнан из Оксфорда". Чем не "Скромное предложение"?

Ирония, скепсис — быть может, главная нота в письмах Хаксли 20-30-х годов — нередко распространяется и на него самого: "Мой монокль гран­диозен, но виду меня в нем греко-римский и уж очень претенциозный". А также, хоть и не без некоторого кокетства, — и на его творчество. "Меня безудержно тошнит от одного вида моих стихов", — пишет он о своем пер­вом и впрямь не слишком удачном сборнике "Горящее колесо". Есть в письмах молодого Хаксли и примеры смеха сквозь слезы. "Слишком все надоело, Бог слишком плох, жизнь слишком коротка, все в жизни слишком сложно и идет куда-то не туда", — полушутя-полусерьезно жалуется начи­нающий писатель (и начинающий мизантроп) ближайшему другу юных лет Льюису Гилгуду. И вывод из этой ламентации делает столь свойственный золотой европейской молодежи пред- и послевоенных лет: "А значит, фи­лософия невоздержанности — единственно правильная". Вывод выво­дом, но жизнь автор "Контрапункта" ведет, в отличие, скажем, от Ивлина Во, в целом вполне воздержанную...

Да, Хаксли много шутит, иронизирует, при этом мизантропические на­строения, ему вообще свойственные, с возрастом, особенно в преддверии второй войны, нарастают, дают себя знать всё очевиднее. Едва ли не в каж­дом письме тех лет звучат апокалиптические прогнозы, случается, правда, несколько преувеличенные. "Перспектива мира, — пишет он еще в 1917 го­ду Гилгуду, — единственный луч утешения в беспросветном будущем". "Мне страшно от мысли, что станет с Англией после окончания войны" (Джулиану Хаксли, 31 марта 1916 года). "...У нас появится поколение существ, неспо­собных на мысль или на действие, жертв невиданной анархии". "Будущее вселенной представляется мне туманным, чтобы не сказать зловещим". В ос­нове этих невеселых прогнозов, конечно же, лежит неверие в человека. "Вот бы найти средство от ужасов, на которые способны человеческие особи". "Человеческая раса вызывает у меня стойкую и все возрастающую тревогу" (Флоре Струсс, 6 января 1931). А двумя годами позже приговор человечест­ву прозвучит еще горше и безысходней: "Жуткое ощущение невидимых па­разитов, несущих ненависть, зависть, злобу" (Наоми Митчисон, 13 августа 1933). В свете подобных "радужных перспектив", растущего скепсиса и от­сутствия иллюзий в отношении европейской политики ("Поневоле задумы­ваешься, — читаем в письме Хаксли брату от 24 мая 1918 года, — чего у на­ших властителей больше — глупости или порочности") появление в 1932 году "Прекрасного нового мира" вряд ли покажется неожиданным.

Ирония, скепсис, мизантропия — не единственные краски на эписто­лярном портрете Олдоса Хаксли. Все люди составлены из противоречий, личности же творческие — особенно. Слабо видящий, как теперь бы полит­корректно выразились, Хаксли очень зорок как психолог, его точным, глубо­ким психологическим прозрениям можно позавидовать. "Нет совета более глупого, чем 'познай себя', — пишет он Флоре Струсс. — Если тратишь вре­мя на то, чтобы себя познать, то и познавать будет нечего, ведь твое У суще­ствует только в связи с обстоятельствами за пределами твоего 'я'". И наблю­дательности совсем еще молодого человека — позавидовать тоже. Летом 1912 года восемнадцатилетний Оскар изучает немецкий язык в Марбурге и подмечает характерное для немцев (которых вообще не жалует) сочетание приторности в обращении и непомерной любви к громоздким, аляповатым военным мемориалам вроде "пышущей яростью Германии рука об руку с за­литой кровью Викторией. В то же время недюжинная наблюдательность еще совсем молодого Хаксли, острота ума соседствуют с наивностью, приме­ров которой в письмах тоже предостаточно. "Хочется надеяться, — пишет он брату в начале 1915 года, — что война к сентябрю кончится". Подобным прекраснодушием, впрочем, страдал в те годы не он один. Еще большая на­ивность проявляется в увлечении уже зрелого, сложившегося писателя идеями пацифизма, в котором он одно время видел панацею от всех бед.