Новые стихи.

Бросили меня...

Бросили меня посреди речки, именуемой большой

войной. Стонут, стонут, стонут

человечки. Тонут, тонут рядышком со

мной.

Когда без малого через час снегопад утих так же внезапно, как и начался, Запретный город лежал окутанный холодной белизной, в которой не только поблекли все краски, но слов­но бы задохнулись и все голоса и шумы. Какая тишина — толь­ко солнце вновь сияло над заснеженными крышами дворцов, заставляя искриться снежинки и омытое талой водой кро­вельное золото.

Лишь спустя недели и лишь как весьма противоречивый слух в Пурпурном городе, а в конце концов даже в переулках Бэйцзина стали шепотом повторять, что именно астроло­ги — да-да, астрологи! — желая предупредить грозящее опро­вержение благоприятного прогноза погоды, начинили раке­ты для фейерверка солью серебра и обстреляли ими


облачный фронт, который уже не один день собирался перед цепью Шаньских гор. Рассеянной высоко над вершинами со­ли серебра полагалось разжать облачные кулаки и выпустить дождь, град, снег или что уж там было — подальше от города, а главное, подальше от глаз Великого.

Однако, словно притянутый трескучими, при свете дня бледными, как водяные знаки, едва различимыми в небе сно­пами фейерверка, вместе с эхом разрывов, бьющимся среди отвесных скал и пропастей Шаньских гор, поднялся порыви­стый ветер, который сгустил снег еще высоко над землею и унес его прочь, в небесные регионы над Запретным горо­дом — и только там наконец-то отпустил на волю свой кри­сталлический груз.

Прежде чем началась метель, Кокс даже увидел над кров­лями Пурпурного города двойную радугу и подумал, что эта игра красок на безоблачном небе есть климатическое явле­ние, ограниченное географической широтою Бэйцзина, а за­тем, когда перед снежными вихрями накатила волна ледяно­го воздуха, укрылся у камина в своем доме. Когда вновь прояснилось и выглянуло холодное солнце, он вышел на ули­цу и восхитился сверкающим городом, сверкающими крыша­ми и сверкающими, ослепительно белыми дворами, где не было никаких следов.

В последующие дни Джейкоб Мерлин, Арам Локвуд и Бальдур Брадшо каждое утро под эскортом безмолвных гвардейцев яв­лялись на работу в дом своего мастера, а вечером их провожа­ли обратно, причем Кокс никогда не отвечал на их вопросы, не говорил, что же именно они должны делать в приятном те­пле за своими верстаками. Сокровища и блестящие автоматы, привезенные за многие тысячи морских миль из Англии для китайского императора, отвергнутые и неувиденные, дав­ным-давно дрейфовали на борту “Сириуса” в Южно-Китай­ском море и найдут покупателей не раньше, чем в Иокогаме.

Дни оставались солнечными, но ветреными и очень сту- деными. Император якобы истолковал снег как знак того, что принцу-сочинителю следует извлечь пользу из своего аб­солютного слуха и улучшить оперу, представление же оной отложить впредь до достижения высочайшего совершенст­ва, — и, вероятно, поэтому до поры до времени не стал карать астрологов. А те не смели делать дальнейшие прогнозы и на коленях молили некого мандарина, который в ознаменова­ние своего высокого ранга носил на одежде двух вышитых зо­лотом леопардов, — молили о терпении: при пасмурном небе и осеннем ночном тумане звезды читать невозможно.


В тенистых дворах снег таял медленно. Из пастей драко- нов-гаргулий лишь в полдневные часы капала талая вода, журчание которой вскоре после полудня уже умолкало.

Привезенные в матросских сундучках, ящиках и ларях мате­риалы и инструменты для строительства автоматов и часов разложили согласно указаниям Джейкоба Мерлина на свету, белом, почти веселом зимнем свету, падавшем в окно мастер­ской, упорядочили и подготовили для выполнения импера­торского заказа, о котором Цзян и тот мог лишь предполагать, в чем он будет заключаться. Ведь из окружения Великого по-прежнему никаких указаний не поступало. Казалось, глубо­кая тишина, окутывавшая императора, стала еще непроницае­мее из-за страха астрологов, опасавшихся, что кара за ложное предсказание все же их не минует.

Император любил безветренную, сухую и ясную погоду, ибо желал слышать в садах пение, хоры и бренчанье оркест­ров, непременно под открытым небом. Только там он мог на­слаждаться оперой и одновременно наблюдать плывущие об­лака, а когда оркестр и голоса певцов на несколько тактов умолкали, слышать шелест ветра в листве роз, шепот листьев бамбука, симфонию дикой природы, подчиненной созида­тельной человеческой воле.

Однако в ходе долгого ожидания погодных условий, отве­чающих его предпочтениям, император вполне может поте­рять терпение и приписать досадные обстоятельства астроло­гам. Разве не возмутительно, что Всемогущий, любитель безветрия и веселого бега облаков, не мог попросту разорвать пасмурное небо над своей резиденцией и развеять клочки на все четыре стороны? Возмущение требовало виновных, кото­рые понесут ответственность. Астрологи изнывали от страха.

Все больше сведений о том, что Великий любил, отвергал или презирал, сообщал английским гостям Джозеф Цзян, кото­рый распространял и переводил шушуканье придворных. Но чего именно император ждал от английского мастера, судя по всему, оставалось тайной даже для самых болтливых доноси­телей. Не утратил ли Цяньлун интерес к умениям английских гостей? Или просто забыл о них? В конце концов Владыке Не­ба и Земли приходилось нести сквозь время груз всего мира и притом обдумывать бесконечные списки вопросов, а в резуль­тате потерять из памяти целые армии.

Кокс, однако, словно бы ничуть не тревожился, в глазах товарищей казался даже настолько уверенным и свободным от всех сомнений, будто в точности знал, чего Цяньлун хочет

от него, от них четверых, и ждет лишь позволения погово­рить об этом с кем-нибудь еще, а не только с самим собой: он действительно иной раз говорил сам с собой, шепотом. Но если Мерлин спрашивал: Ты говоришь со мной? говоришь с нами? — Кокс не отвечал. Когда оба помощника думали, что никто на них не смотрит, и их взгляды встречались, один ли­бо другой стучал себя по лбу: он рехнулся.

Джозеф Цзян без устали готовил английского гостя к предстоящей аудиенции у императора, показывал ему, как и сколько раз должно преклонять колени и касаться лбом пола и на случай, если аудиенция состоится во Дворце Небесной Гармонии, — одном из семи павильонов, где император при­нимал своих подданных, — объяснял, каким образом кожаны­ми ремешками привязывать войлочные наколенники для за­щиты от холода и ледяной твердости пола.

В эти часы Кокс наденет длинное красное платье, какие но­сят мандарины, и никто не увидит войлочных повязок, обыч­ного облегчительного средства для всякого преклоняющего колени подданного высокого ранга. И ничего желтого! — гово­рил Цзян. Ничего золотого, абсолютно ничего в одежде, что может напомнить цвет, подобающий одному только императо­ру. Ведь в конце концов одно только солнце светит таким цве­том, но ни одна из планет.

А луна?

Ах, даже если луна порой стоит на ночном небосклоне, сияя золотом* украшает ее опять-таки лишь отблеск солнца, которое, как Великий своим подданным, дарит ей в самые темные часы толику своего блеска.

Ваньсуйе, сказал Цзян, таково обращение, каким, стоя на коленях, должен воспользоваться Кокс, если император за­даст ему вопрос. Так решил Первый кабинет двора, отвечаю­щий за аудиенции. Ваньсуйе — Владыка Десяти Тысяч Лет. Так именовали своего государя и три тысячи евнухов Пурпурного города: Ваньсуйе, даже если они никогда его не лицезрели, Ваньсуйе, даже если только говорили о нем или мечтали о его милости.

Кокс велел помощникам нарезать из отвальцованного в Анг­лии листового металла шестеренки, упорцы и платинки все­возможных размеров и толщины, велел шлифовать, пилить, полировать... что ни принесет грядущая аудиенция, его ника­кое задание врасплох не застанет. Однако помощники втайне полагали растущий арсенал больших и малых деталей всевоз­можных механизмов всего лишь знаком того, что и сам мас­тер толком не знает, какую задачу ставить перед собой и


своими людьми. Цзян призывал к терпению: желания и мыс- ли Великого непостижимы и для ближайших его конфиден­тов, ведь предсказуемый государь с легкостью может стать игрушкой в руках интриганов или заговорщиков.

Непостижимы и для ближайших его конфидентов? У него есть конфиденты? — спросил Мерлин, меж тем как Кокс скользил взглядом по островку снега во дворе за южным ок­ном мастерской. Следов на снегу не было.

Для советников, поправил себя Цзян, для его советников. На вершине мира конфидентам нет места.

Кокс шагнул ближе к окну. Из тени стены, за которой, по словам Цзяна, расположен Дворец Женщин, появилась вере­ница портшезов, каждый из которых имел форму ладьи, рос­кошной гондолы.

Двенадцать, четырнадцать, шестнадцать портшезов на­считал Кокс — искрящаяся золотом флотилия, покачиваясь в руках носильщиков, плыла по девственной белизне снежно­го острова. Судя по землисто-бурым одеяниям, носильщики были евнухами. Хотя процессия беглым шагом направлялась через двор и снежный остров к одним из нескольких ворот, ощетиненных золотыми шипами и ведущих во внутренние кварталы Пурпурного города, выбрала она не прямой и крат­чайший маршрут, а согласно правилу, известному, вероятно, лишь поспешающему впереди евнуху, двигалась по дуге сквозь слепящий свет.

Возможно, эта дуга, которую евнухи протаптывали в сне­гу, была предписанной астрологами обходной дорогой, по­зволявшей миновать ловушки незримого демона. А возмож­но, служила всего-навсего знаком, что прямая, самая прямая и якобы кратчайшая дорога в Запретном городе большей ча­стью вела к погибели.

Хвост вереницы портшезов еще находился в глубокой тени стены, а начало ее уже двигалось по снежному острову, когда пронзительный крик заставил всех остановиться. Один из но­сильщиков четвертого портшеза упал. Скорчился на коленях в снегу, обхватив руками грудь, словно стараясь уберечь легкие или сердце от разрыва, меж тем как портшез, точно выбро­шенная на берег лодка, слегка запрокинулся вбок.

Сперва Кокс подумал, что носильщика, наверно, тошнит от напряжения, сверкающее великолепие портшеза явно ве­сило больше любого пассажира, однако затем увидел, что мужчина сильно харкнул кровью, раз и другой, и даже через закрытое окно мастерской услышал, правда отдаленно и не­ясно, хриплые, лающие звуки кашля, меж тем как снег перед стоящим на коленях сделался красным, багрово-красным.