Новые стихи.

Солнце было режущее...

Солнце было режущее, колющее —

резало, кололо и секло.

Проросло в степях полынной горечью,

в желтизну пустынь песком стекло.

Полосует солнце, колесует, бьёт,

кончает до конца.

И сперва веснушки нарисует, после

кожу всю сдерёт с лица.

 

Глина трескается, руки трескаются,

от его резкости.

Позднее никто не мог уверенно сказать, почему конь Брадшо, мускулистый тибетский мерин, вдруг заржал, стал на дыбы и в панике галопом ринулся прочь. Одни носильщи­ки портшезов утверждали, будто меж копытами коня метнул­ся какой-то зверек — лисица, а может, волчонок. Другие не со­мневались, что крупные лошадиные оводы сели на растертое подпругой место и больно укусили мерина, вот и все; оводов в эту пору всегда полным-полно, скоту на пастбищах и тягло­вым лошадям от них житья нет.

Правду знал, вероятно, один-единственный человек, во­донос, утолявший в дороге жажду самых ценных животных из кожаных ведер, какие таскал на коромысле, и тогда как раз собирался напоить коня Брадшо, — но он молчал. Ведь и он мог только предполагать, что увиденное им привело к смер­ти оберегаемого Великим англичанина, и боялся говорить, коль скоро его не спрашивают. Тот, кого оберегал Владыка Десяти Тысяч Лет, не мог, не имел права умереть.

Виноват был ветер. Налетевший сзади порыв подхватил длинный, коричнево-черный хвост коня, взметнул его вверх и на миг раздул темным волосяным веером, который оказал­ся больше усталого всадника. Тот ощутил лишь движение воз­духа, но странного веера за спиной не заметил. Только водо­нос да конь, который, учуяв запах выплескивающейся из кожаных ведер воды, повернулся к водоносу, неожиданно увидали, как за спиной Брадшо широко и грозно взметнулось что-то неведомое. Мерин заржал от ужаса, стал на дыбы и S- резко припустил галопом, пытаясь уйти от опасности.    &

Во всяком случае, Брадшо, еще погруженный в созерца­ние окутанного речными туманами города и, наверно, облег- ченно вздохнувший из-за остановки, которая ненадолго пре- а рвала его борьбу за равновесие, был выброшен из седла, но на мшистую почву не упал: левый его сапог застрял в стреме- Ц ни, и конь на полном скаку протащил седока по зарослям ми­нимум на треть мили. Во время этой панической скачки *


Брадшо, на свою беду, со всего маху ударился левым виском о скалу или о ствол дерева, поваленного давно забытым урага­ном, так что был уже мертв, когда трое конных гвардейцев наконец догнали мерина и остановили.

Брадшо стал последним из трех покойников “часового” кара­вана, которых путь в Жэхол привел не в звенящую песнями соловьев и дроздов летнюю резиденцию императора, а к смерти. Но если остальные две жертвы — возчик, затоптан­ный на каменном мосту собственной упряжкой, и носильшик портшеза, скончавшийся от изнеможения, — задержали кара­ван совсем ненадолго и были похоронены так быстро, что за это время даже скотину напоить не успели, то на сей раз, по­сле возбужденной суматохи и нескольких тщетных попыток личных лекарей маньчжура оживить англичанина, весь кара­ван замер в неподвижности. Ведь погиб один из англичан, гость и подзащитный императора.

Хотя Жэхол с его башнями, загнутыми крышами, храма­ми и павильонами на вершинах холмов, казалось, парил над пеленой тумана совсем рядом и до него наверняка оставалось меньше двух часов пути, маньчжур приказал разбить лагерь на месте несчастья. Ибо законы двора гласили: если смерть настигла человека, который как гость Всемогущего находил­ся под сенью его защиты, надлежало на один день прервать всякое движение и всякую работу, а стало быть, не дозволя­лось ни идти дальше, ни ехать, ни плыть.

Хочешь не хочешь, снимай ярма с упряжных буйволов, покидай портшезы и ставь их длинными рядами, расседлы­вай коней и верблюдов. Даже кораблям в открытом море этот закон предписывал бросить якорь, а в непогоду зари­фить все паруса, кроме одного, необходимого, чтобы дер­жаться носом по ветру. Коль скоро смерть унесла жизнь чело­века из тени императора, вся прочая жизнь на один день должна тоже остановиться.

    

В сумерках, когда разожгли первые костры, чтобы приго­товить еду, и вскоре прибыли гонцы из Жэхол а, посланные выяснить, отчего караван не пришел в город, Бальдур Брад­шо, обернутый в серый шелк, уже покоился на катафалке пе­ред гранитным утесом, что наутро будет выситься над его мо­гилой. Не вняв англичанам, которые хотели отвезти своего товарища в Жэхол и похоронить там, маньчжур распорядил­ся похоронить упавшего на месте несчастья, под сенью этого утеса, дабы тем самым умилостивить демонов: упавший всад­ник должен составлять компанию пособничавшим его гибе­ли демонам, пока не поведает им свою историю и не ознако­
мит их со своей жизнью во всех подробностях, так что они с миром отпустят его туда, где нет уже ни времени, ни целей.

Арам Локвуд тщетно пытался спрятать слезы за сплетен­ными ладонями, когда без малого три часа стоял на коленях у катафалка Брадшо и бормотал молитвы и призывы, непо­нятные и его товарищам. В конце концов Кокс уговорил его подняться и пойти к месту ночлега — маньчжура уже насторо­жили произносимые сквозь слезы, шепотом, возможно опас­ные для каравана магические заклинания, — и тут Локвуд ска­зал, что без Бальдура вся треклятая авантюра в Китае, или в Монголии, или где уж они очутились, более не имеет никако­го смысла, совершенно никакого. Это злополучное путешест­вие — просто кара. Он хочет домой.

Джейкоб Мерлин, который еще в Ливерпуле, в Манчесте­ре и Лондоне часами обсуждал технические детали и с Брад­шо, и с Локвудом, самыми талантливыми механиками, часов­щиками и золотариками компании “Кокс и Ко”, и все равно вечно путал их имена, в этот вечер молчал. Молча он стоял перед окровавленным телом Брадшо, молча, до крови прику­сив нижнюю губу, смотрел, как евнухи обмыли покойного и завернули в серый шелк, и теперь молча сидел перед ката­фалком.

Один только Алистер Кокс делал вид, будто и в печали и замешательстве вполне справится с ролью мастера англий­ской миссии. Внешне безучастно он выслушал Цзяна, кото­рый перевел ему намерения и решения маньчжура, обнял Локвуда за плечи, попытался утешить его, сказав, что даль­нейшая работа над новым творением, не уступающим небес­ным часам, будет целиком посвящена Бальдуру Брадшо, ста­нет памятником Бальдуру, а в глубине души все-таки устыдился, когда при этом с облегчением осознал, что Брад­шо был единственным из его товарищей, кому без труда можно найти замену. Случись беда с Мерлином или Локву­дом — без виртуозных умений даже одного из них Кокс не смог бы доделать уже почти завершенные огненные часы.