Новые стихи.

Связь снега с небом.

Снег дырчатый и ноздреватый,

усталый, мартовский, дрянной, с

использованной схожий ватой,

а не с крахмальной пеленой.

Как бренно то, что под ногами!

Как вечно — что над головой.

Над полумёртвыми снегами —

небесный свод, всегда живой.

Банальничая, умиляясь и на котурны

становясь, во мне крепчает,

осмысляясь, от снега

и до неба — связь

Словно только и ждал этого вопроса, развеивающего ча­ры, Цзян тихо, но без колебаний проговорил: Вы все еще не понимаете, что творите. Ваше творение может убить вас. Вы не ведаете, что творите. Оно вас убьет.

Цзян почти шептал, но за верстаками товарищей воцари­лась такая же тишина, как после слов церемониймейстера или мандарина, призвавшего к молчанию. И даже когда Цзян вновь забормотал свое произнесенное еще несколько недель назад предостережение перед часами вечности, вновь завел не прерываемый вопросами монолог, жужжание усталой осенней мухи, искавшей убежища от грядущего мороза, и то, казалось, было громче его заклинающих слов.

Английские гости все еще верят, что исполняют желание Великого, а на самом деле свинчивают и режут, пилят и шли­фуют свою смерть, говорил Цзян. Хотят построить часы веч­ности для Владыки Десяти Тысяч Лет. Неужели они до сих пор не уразумели, почему Цяньлун так страстно дорожит ча­сами и иными хронометрами? Неужели им до сих пор неиз­вестно, что император в своей почти беспредельной держа­ве — единственный, кто вправе играть с часами, с временем? Тот, кто хотя бы просто подумал о таких часах, должен пони­мать, что, создавая механическое отображение своей власти над временем, ставит себя выше государя. Однако никто и


ничто не вправе быть выше Владыки Десяти Тысяч Лет, ни­когда, за исключением, пожалуй, солнца, за исключением звезд, но, конечно же, ни один живой человек.

Воспаряющий к таким высотам, говорил Цзян, рано или поздно осознает, что там наверху, на самом верху, есть место лишь для Единственного, а всех прочих ждет только смерть. Строители машины, подобной вот этой, растущей в Павиль­оне Четырех Мостов, могут твердо рассчитывать лишь на один результат своих усилий: с ее завершением, с последней деталью придет и их последний час. Ибо повелитель Китая и мира должен пребывать с бегом своего времени один, совсем один, дабы согласно завету небес распространить свою власть до ареалов звезд и сияния всякого света. Подобные триумфы неделимы ни с кем, таковыми они и останутся.

Цзян подошел к восьмигранной стеклянной колонне, ко­торая убережет механизм часов вечности от малейшего дви­жения воздуха и от разрушительного воздействия пыли, но смотрел, казалось, не столько на механизм, сколько на собст­венное отражение.

О чем он там толковал? О чем толковал переводчик? Кто пи­лит и свинчивает свою смерть?

Ты же сам этому не веришь, сказал Мерлин и как бы в от­вет на шутку бросил Цзяну латунную шестеренку, только что вынутую из тисков, настолько Неожиданно, что Цзян хотя машинально и протянул руку, но шестеренку не поймал, она упала наземь.

О чем он там толковал?

Разве Цзян не видел, что император трижды — трижды! — с тех пор как здесь, в мастерской, строят эти часы, приходил посмотреть на них, один раз с большой парадной свитой, второй раз — с меньшей, третий раз — с еще меньшей, и даже задавал вопросы, вопросы дилетанта, вопросы часовщика, и именно он, Цзян, переводил их, стоя на коленях. Разве пере­водчик не уразумел, что император продлевал лето на неде­ли, больше того, на месяцы, чтобы дождаться завершения до­селе невиданного механического чуда и всячески оному способствовать?

цщ

Запрет смотреть и в глаза императору, и в лицо, когда он задавал вопросы и вообще говорил, должен бы, собственно, приводить к тому, что каждое его слово тем отчетливее запе­чатлевалось в памяти. Но Цзян, очевидно, забыл то, что сам произносил с благоговением и восторгом: Цяньлун никогда еще не обращался с вопросом к своим ремесленникам и нико­гда даже близко не подходил к месту, где шла работа, к мае­


терской. А вот в мастерскую английских гостей наведывался снова и снова!

Глупости — вот что говорил переводчик.

Государь — пусть он даже божество, — который в своих планах ориентировался на работу трех английских часовщи­ков, разместив на это время сердце и голову империи в Мон­голии, в итоге изгонит из времени как раз создателей чуда, коим доныне выказал столько знаков своего благорасполо­жения, причинит им зло, убьет?

Не говорит ли устами Цзяна скорее страх, что он сам мо­жет стать лишним и оттого потерять право на жизнь? Разве император уже при последнем визите не привел с собою итальянца-картографа, который в его свите внимательно слу­шал, при этом неоднократно поправлял перевод Цзяна, а один из ответов Кокса по знаку императора сам перевел на язык Великого?

И кто в конце концов станет ухаживать за часами, сказал Мерлин, коль скоро их строители, завершив свой труд, поне­воле завершат и свой жизненный путь? Кто заново отъюсти­рует механизм после долгой перевозки, после возвращения в Бэйцзин, после замлетрясения, бури с барометрическими ка­призами или просто маленькой смехотворной поломки?

Эти часы, прервал Кокс гневную речь Мерлина, эти часы не нуждаются ни в уходе, ни в поверке. Мы строим их так, что люди им впредь не понадобятся. Ни один человек. В том чис­ле и мы.

И мы тоже, в самом деле? — спросил Мерлин. Тем лучше. Всемогущий будет доволен. А мы... мы сложим свои отверт­ки, клещи и молотки в инструментальные ящики и богачами в гамаках на верхней палубе “Сириуса” поплывем обратно в Лондон. Зачем же заказчику истреблять хотя бы одного из нас? Где, в каких краях часовщика отправляют в вечность, от­того что он сделал свое дело и досрочно на все времена при­вел в движение заказанный механизм?

Цзян отвернулся от Мерлина, закрыл глаза и покачал го­ловой, будто у него в голове не укладывалось, что человек до такой степени неспособен уразуметь несомненное и очевид­ное.

Локвуд, трудившийся над латунной цепочкой, гравируя на каждом из ее звеньев в бесконечно повторяющейся последо­вательности альфу и омегу греческого алфавита, по всей ви­димости, не был уверен, слышал ли только что обычную сло­весную перепалку или действительно предостережение о смертельной опасности. Открыв рот, он вопросительно по­смотрел на Кокса. Но Кокс не сказал ни слова.

Наутро крупными хлопьями пошел первый снег и за счита- ные минуты скрыл от глаз оставленные в грязи следы подков двух верховых гонцов, которые под охраной повезли в За­претный город свитки бумаг в запечатанных кожаных футля­рах. В Павильоне Четырех Мостов шла работа, как и в любой другой день. В жаровнях курились шарики ладана, доставлен­ные курьерами из Бэйцзина в дар от какого-то арабского по­сольства и переданные англичанам как очередной знак импе­раторской милости. Слышалось только потрескивание углей, напев тлеющего ладана да приглушенные звуки тонкой меха­нической работы.

В дни вроде этого, когда не требовалось вести перегово­ры с поставщиками или ремесленниками либо переводить перечни материалов, Цзян в мастерскую не заходил, сидел в двух своих комнатах и, читая или рисуя бамбук, ждал, когда его позовут.