Новые стихи.

Форма.

Изменяет, как пластинка — голос.

Поправляет, как печать — стихи.

Одевает наготу и голость в нечто вроде

шелухи.

Что мне эта форма, эта плёнка?

Выпирай скорее, подоплёка.

Что мне этот щит и лейбмундир?

Проявляй характер, лейтмотив.

Слабость позабыв, отбросив робость,

рвись через деталь и сквозь подробность.

 

Я люблю, когда уняв дрожанье, подавив

сомненья до конца, ломится сквозь

форму содержанье, как цыплёнок из

яйца.

 

Роты с криком ужаса вжались в землю. И, как будто упал перед ними железный занавес, градом посыпались ракетные залпы. Каждого из наступавших как будто лично ударило в лицо. Генерал, вытянувшись в полный рост, крикнул:

Вперед! Вперед!

Не ждать же, замерев на одном месте, что тебя прямо здесь закидают гранатами. Что толку! Вперед, одним бро­ском преодолеть 50 метров до укрытия! Или отступить назад в тот же окоп! Вот и весь выбор. На защиту собственного ору­жия рассчитывать не приходится.

Некоторые побежали вперед с панической скоростью, от­куда только взялись силы. Побежали механически, подгоняе­мые страхом, с автоматами наперевес, с ужасным отчаянным криком. Другие ринулись назад. Большинство же в нереши­тельности не двигались с места и, вцепившись в землю, пол­ными ужаса глазами, как затравленные звери, ждали смерти.

И снова началась пальба, залп за залпом. Загрохотало, за­рокотало над головами, как будто кто-то пытался этими зву­ками раздробить бедный солдатский череп. Дым, гарь, ос­колки, рев, крики... Откуда-то со стороны противника доносился характерный рокот и жужжание: на атакующих наступали танки. С флангов начался танковый обстрел. Там рассеянные роты больше не наступали, там солдаты, без ору­жия и вещмешков, спасались бегством в поисках безопасного места. Наступление превращалось в бегство. Один только ге­нерал не двигался с места, с лицом человека, решившегося на самоубийство, с взъерошенными волосами, с холодной, отча­янной решимостью в глазах... Отступающих косили пулеметные очереди. Теперь в бег­ство обратились даже храбрейшие из храбрых. Четыре года бессмысленной войны отняли у них всю храбрость... Ране­ные падали на ходу, иные кричали, другие валились беззвуч­но лицом в землю и так оставались лежать, точно плачущие дети.

Пауль и лейтенант успели нырнуть в окоп и перевели дух. Пауля ранило осколком в руку пониже локтя, у лейтенанта зияла рана на правом плече. Они перевязали раны, оторвав лоскут от рубашек, перебрали вещмешки: может, осталось еще что-нибудь пригодное, и со страхом наблюдали за пере­движением вражеских танков, которые продолжали насту­пать на убегающих. Из перелеска на берегу реки выступила вражеская пехота в неожиданно светлой форме цвета хаки.

Они вжались в дно окопа и, дрожа от страха, ждали, когда танки, медленно и равнодушно, как утомленные чудовища, покатят назад. Тогда Пауль и лейтенант покинули окоп и примкнули к тем, кто спасался бегством, укрываясь за земля­ным валом от вражеской пехоты.

Никого из своих у них за спиной больше не было, они ухо­дили последними. Еще более измученные, еще страшнее страдая от голода и жажды. Преодолев поле боя, спотыкаясь о тела погибших, добрались они до исходной позиции, отку­да на рассвете началась их сегодняшняя атака.


Свои! Что за счастье! Свои, родные, роты, санитары, даже грузовик для тяжело раненных. На лесной прогалине повсюду на носилках стонали раненые, валялись брошенное оружие и боеприпасы, кровавое тряпье. Непрерывные стоны, стоны и мухи, мухи, мухи... Врач командовал погрузкой носилок на гру
-1 зовик и в пустые места между лежачими ранеными определял тех, кто мог стоять или сидеть. Лейтенант, не успев оглядеть­ся, случайно оказался рядом с носилками одного знакомого, а вместе с ним и в кузове грузовика, и был отправлен в госпи­таль. Грузовик уехал. Врач остался вместе с еще десятком тяже ло раненных. Шофер поклялся, что доставит куда следует всех пострадавших, хотя как он мог быть уверен, что через чет­верть часа здесь не будет русских? До города ехать минут два­дцать. Да еще там, да столько же обратно, значит, вернется грузовик только через час, не раньше.

Когда в лесу смолк гул грузовика, снова стало жутко тихо. Тяжелораненые со страхом, беспомощно лежа на земле, сни­зу вверх взирали на врача. Врач смущенно покосился на ящи­ки с медикаментами и бинтами, потом вынул несколько па­чек сигарет.

— Только спокойно, только тихо, — успокаивал он, ~ все образуется. Все будет хорошо. Грузовик вернется. Я знаю шо­фера.