Новые стихи.

ЛОДКИ И ВЕСЛА К НИМ.

 

Лодки и весла к ним

Стоят в углу, опершись друг на друга.

Когда я прохожу мимо,

Они падают на меня.

 

Врач и Пауль снова сидели на ящике.

    Не понимаю вашего оптимизма, — заговорил врач, — с чего вы взяли, что сегодня хуже уже не будет? Вы полагаете, что все самое страшное на этой войне уже случилось?

У Пауля от усталости и печали слипались глаза. Он почти терял сознание от жажды.

    Нет, — выдохнул он, — это сражение — не самое страш­ное, что может произойти на войне. Я сам видел вещи и по­страшнее. Я еще и не такую мясорубку прошел. Но сегодня, я уверен, хуже уже не будет. Я чувствую. А чувства мои меня не обманывают. Считайте, что это интуиция. Сегодня Господь явит нам Свое милосердие, пусть даже многие этого уже не узнают. Но сегодня судьбоносный день. Может быть, один из павших, оставленных на поле, т Пауль с тоской посмотрел в сторону поля боя, — уже сейчас предстал перед Господом и молится за наше спасение перед ним и Богоматерью. Пусть даже не о спасении, но хотя бы о нескольких днях покоя и от­дыха.

Лицо Пауля, мрачное от боли и жары, вдруг просветлело:


— Видите ли, я раз за разом убеждаюсь в одном: моей судь­бой распоряжается не вождь и не премье-министр, не Гитлер и не Сталин, но одна только воля Господа. Приглядитесь хоть раз: что есть случай? Рука Господа, вот что.


Врач удивленно поглядел на собеседника.

Вы, должно быть, исключительно счастливый человек, раз так думаете.

Пауль обернулся к нему:

Вы полагаете, человек может быть счастлив, если знает правду и вообще живет в этом мире? Вы думаете, Иисус Хри­стос был счастлив, по-человечески счастлив? Ему было на­верняка невыносимо тяжело каждую минуту своей жизни не­сти в мир истину Своего Отца. Нам неведомы Его муки, даже если бы мы всю жизнь провели под шквальным огнем. И ка­ждый из нас, кто внял Его слову, несет в себе часть этой Его печали, как бы ни были мы плохи и грешны в нашей плот­ской оболочке.

Врач молча с изумлением взирал на проповедника. Он, ве­роятно, никогда еще в своей жизни ничего подобного не слышал. Его красное, открытое, простоватое лицо странно менялось, как будто помолодело и выражало смущение.

Чудные вещи доводится слышать на войне, — тихо про­говорил он, — так странно и так искренне... А знаете, я нико­гда не сомневался в Боге. Он мне всегда представлялся беско­нечно добрым и благим. Но теперь, на войне, я часто думаю: либо Бога нет, либо, если Он любит нас, Он, вероятно, стра­дает и мучается вместе с нами, даже если мы сами виноваты в наших страданиях. Ведь бесконечная, безусловная любовь не станет искать виноватого. Понимаете, я теперь вижу Бога совсем другим. Иисуса Христа...

Он вдруг умолк, как будто от резкой боли. Пауль хотел бы­ло еще что-то сказать, но увидел лицо своего собеседника и умолк.

Дикая, неизбывная тоска давила на них, расплывалась в воздухе над опустевшими истерзанными полями. Если бы не война, на этих полях теперь, в этот жаркий летний день, де­ти собирали бы цветы. А теперь солнце жгло тела павших...


Врач вдруг вскочил и прислушался. Грузовик... Это был точно шум приближающегося грузовика. Все ближе рычал его мотор. Лица раненых просияли. Машина, прыгая на уха­бах, завернула, наконец, в прогалину. Шофер выпрыгнул из кабины, навстречу ему понеслись счастливые восклицания. Врач и шофер стали грузить в грузовик носилки с ранеными. Шофер между тем сообщил, что остатки дивизии собирают­ся в городе, куда сходятся великое множество раненых, кото­рые в состоянии передвигаться. Он встретил их по дороге. Иные из них в изнеможении падали по краям дороги. А в го­роде есть еда и вода. На рассказчика смотрели с недоверием и смущением: он говорил о воде как о само собой разумею
щейся вещи...