Вот люди, да?

Патрик ожидал увидеть свалку, но дом внутри был довольно чистый и какой-то голый. Современная скандинавская мебель — ярко-белые и еще более яркие желтые тона, диссонирующие со старыми деревянными панелями стен и темными обоями.

Пейсли этот дом снимал; хозяин, вероятно, не подозревал о смене замка.

Чегото он здесь прячет от посторонних, — сказал Патрик.

 

        Если прячет, то в подвале, — сказал Босх и показал боль­шим пальцем через плечо — дом имел сквозную планировку:

А. Г. Об этом времени было поставлено совсем немного фильмов. 

П. М. Люди, пережившие его, долго о нем не вспоминали, это было так тяжело, что они предпочитали забыть. Сразу по­сле войны Рене Клеман в фильмах “Битва на рельсах” и “Бла­гонадежный папаша” прославлял ценности Сопротивления; в начале этих фильмов показаны обычные люди, которые по­степенно преображаются и становятся героями.

Книга ученого Пушкинского Дома Алексея Юрьевича Балакина состоит из статей написанных в течение 20 лет: с 1997-го по 2017-й. Они сгруппированы по двум разделам: в первый вошли работы о Пушки­не и его окружении, во второй — о разных авторах, среди которых Воейков, До­стоевский и другие. Представленные в сборнике работы ранее опубликованы, од­нако были пересмотрены и по необходимости доработаны для нового издания.

Моцарт и Суворов.

Беседка находилась на одной из самых высоких точек Венского Леса — Анненхёэ. Вся она была живое свидетельство тому, что в гости в Баден были все флаги, включая гюйсы солнечного Дагестана и вымпелы вольной Чечни. О том говорили бесчисленные надписи на всех индоевропей­ских и части тюркских языков, а также выполненные любительской рукой фривольные рисунки с соответствующими комментариями. Иероглифы, правда, отсутствовали. По внушительности и значимости этот шатер из дерева вполне мог бы конкурировать с маниловским «Храмом уединен­ного размышления», а по написанному на его стенах — с содержанием чеховской жалобной книги.

— Я знаю, что мало кому кажусь привлекательной, — начала она. — Полностью отдаю себе в этом отчет. Я всегда умела сдер­живать свои чувства, чтоб не страдать попусту. И у меня это очень даже неплохо получалось, пока я не встретила Его... Нет, лучше, наверное, начать с того, что я секретарша экстра-клас­са. Свое дело делаю идеально, но претендую на большее. Толь­ко какой шеф захочет каждый день лицезреть огородное пуга­ло? — Она вздохнула и отпила глоток. А глоток у нее был — ого-го какой! — Работу я искала недолго.

    Теоретически — да, — ответила она. — Что уж тут говорить: я по Халине не плакала. Думала, Славек воспримет ее смерть с облегчением. Я же знаю, как они друг друга ненавидели. обЩий бизнес, а все остальное разделяло. Но Славек ил 1/2018 будто сломался. Он уже даже не пишет. Часами расхаживает по кабинету, стоит то у одного окна, то у другого, смотрит в стену, пьет кофе чашку за чашкой, ворчит на маму, теребит подборо­док... ведет себя так, будто полностью потерял почву под ногами.

Будь хоть пожар, хоть потоп, она ездит толь­ко на общественном транспорте, так как имеет право на бесплат­ный проезд. Я думала, успею раньше Славека, но... что подела­ешь, я езжу на такси, а у него своя машина. Не удалось мне его уберечь от бессмысленного преступления. — Она всхлипнула.

Не расстраивайся. Может, оно и не бессмысленное, — утешил я ее и надолго задумался. Чем-то меня напрягла эта бе­седа Пальмистера с Гарцовником. Что-то тут не сходилось. Но я никак не мог собраться с мыслями. Почувствовал вдруг, что в зале страшно душно, и спросил у Ины, нет ли у нее подобно­го впечатления.

Боже мой! — испугалась она. — Ты как-то странно выгля­дишь. Сиди спокойно, я схожу за водой.

Только не из туалета, — с трудом выдавил я, провалива­ясь в темноту.

 

      Умер, упокоился, отдал Богу душу. Скончался у меня на глазах.

   Но кдк?..

  Как я его нашел? Сейчас расскажу, и ты сможешь безза­стенчиво мною восхищаться. Когда Иво Май нарушил непри­косновенность моей личности, я стащил у него бумажник...

  Как он умер? — перебила Розалия. — Попал под поезд? Подавился сливой?

У Гарцовника нет ни одного экземпляра рукописи,— заявила Розалия. — Я все тщательно обыскала. У меня было достаточно времени, чтобы ничего не упустить.

Верю, но ты не учитываешь, что он мог ее спрятать в собственном издательстве.

Мог — но не спрятал. Я провела там полвоскресенья и утверждаю это с полной уверенностью.

Я изумленно на нее посмотрел. Розалия гордо улыбалась.

Кроме того, эта лирика как бы устремлена вверх, конечно, не к розовому осьминогу, но куда-то далеко, может быть, за любую мыслимую грань нашего возможного понимания.

Александр Бараш. Образ жизни. Предисловие Ильи Кукулина. М., «Новое литературное обозрение», 2017, 176 стр.

Еще один герой научных разысканий Алексея Балакина — Алек­сандр Воейков (1778 — 1839).

Сразу после увольнения Кэпа на разговор с директором хотела решиться Санька. Но, стоя перед железной дверью кабинета, не смогла, не осилила — и впервые почувствовала себя мышью. Ганин был рядом, но не поддержал.

Так что первое условие формулы свободы состоит в том, что взросление — процесс болезненный, переворачивающий мир с ног на голову (и часто пре­вращающий подростка-бунтаря в, если пользоваться терминологией той же Маклин, «длинного и унылого старшего»). Но настоящее взросление — это не принятие конформизма как образа жизни, а умение отвечать за свои поступки.

Остранение привычного, затер­того словосочетания путем помещения его в непривычный контекст (не «стена плача», но «стена смеха и плача»). Игра смыслами, отчего фразоиды восприни­маются двояко или даже трояко — здесь «вгонять в краску» означает в том числе «отражать эпоху посредством живописи». Брутальный эротизм — в приведенном фрагменте смягченный, но вспомним самые, пожалуй, известные стихотворения Кабанова «Говорят, что смерть — боится щекотки...» и «Ты обнимешь меня об­лепиховыми руками...» Актуальность, даже, пожалуй, фельетонность («Наш пре­зидент распят на шоколадном кресте: / 82% какао, спирт, ванилин, орехи.»).

Может, он потому и застопорился, что, в сущности, не готов был к новым отношениям, в глубине души даже не хотел их, а если и хотел, то только по инерции, поддаваясь магии общего места, мужской тривиальной интенции (выражение доктора Крупова).

Славе отчего-то сделалось грустно, настроение испортилось, словно у него отняли что-то хорошее. Оставшееся время командировки показалось пресным и слишком долгим. Он откупорил еще бутылку пива, хлебнул. Ну вот, теперь и пиво, которое совсем недавно было вполне себе, стало вдруг кисловатым. Как же легко сломать человеку кайф, огорчился Слава. Даже если стук был случайным и кто-то просто ошибся дверью, все равно уже было не так, как раньше.

Все упиралось в яхту, но мечтать-то не запре­тить, а когда и не помечтать, как не в командировке. Из чужого города, словно из другого измерения, на свою жизнь, да и вообще на жизнь смо­трится по-другому.

 

Стук был короткий, неуверенный, даже можно сказать, робкий. Тук-тук-тук... и пауза. Вслед — еще такой же, но более тихий, вкрадчи­вый, эдакое еле слышное постукивание, словно человек задумался и чисто механически, стоя уже не лицом, а боком, как бы приготовившись к от­ступлению, костяшками пальцев слегка барабанит по дереву.

Человек на фото выглядел матерым альпинистом — широкие плечи, обветренное, бронзовое от солнца лицо в темных очках, горнолыжная курт­ка, а в обнимку с ним коричневый мишка косолапый. Странно, да. Но таких странностей на ее аккаунте было предостаточно. Люди делились ими не просто охотно, но даже с азартом, словно давно мечтали об этом, ра­довались, что нашли наконец единомышленников, у которых схожие при­страстия, те же увлечения.

ИГРУШКИ

Она не могла удержаться от того, чтобы не схватить зверя и не прижать к своему небольшому изящному телу. Зверя, сразу оговоримся, не на­стоящего, а обычную мягкую игрушку, какими полны все магазины игрушек, иногда их продают и в цветочных лавках, потому что нет сувенира лучше.

книг в сети — не отменяет необходимость библиотек. Поскольку библиотеки — не просто собрания книг, а галереи — картин и прочих артефактов. Это площадки для встреч, обсуждений, для различных культурных проектов. Так и редакции.

На конференции в Лос-Анджелесе профессор Джон Глэд, не мудрствуя лукаво, сказал: “Дайте мне сто тысяч наличными, и я спасу русску

Поясню, сделав небольшой zoom out.

А ты жил через улицу, улицу звали «Богдана Хмельницкого»; когда её переименовали в «Бобура», нас обоих там уже след простыл.

Я был Рахман, ты был Рахим.

Нет больше на Поварской «Дружбы народов», нет на Пятницкой «Иностранки», нет на Садово-Триумфальной «Ариона», нет на улице Правды «Октября»... «Знамя» перебралось в офис неподалеку, но изрядно уплотнившись. Пожалуй, только «Новый мир» остался там, где был, но и его несколько лет назад пытались выселить.

Вот только что прокатилось по Фейсбуку письмо от Андрея Волчанского, главного редактора «Современной драматургии». Журнал на грани закрытия, финансирования на 2018-й практически не выделили.

Ну, применительно к Трифонову это еще можно понять. При его жизни присуждение такой премии писателю, работающему в СССР (или уже за его пределами), было вопросом литературной политики, и в большой игре, развертывавшейся вокруг Пастернака и Шолохова, Солженицына и Бродского, фигура «просто» талантливого писателя Трифонова не котировалась.

«Асан» вызвал бурный общественный отклик. Многие участники чеченских кампаний — некоторые из них сами писали военную прозу — упрекали Маканина в фактических ошибках и искажениях, не говоря уже об «очернительстве».

И все они, даже неутомимый, искрящийся, солнечный (наверное, даже во сне) Лёха, распрощались, заспешили по домам, разошлись, и Вера осталась с Гариком вдвоем на прокуренной кухне, в тишине. Впрочем, тишина была только для Гарика, ночная тишина 1970 года, Вера слышала то вой автомобильной сигнализации, то тяжелые басы, кажется, от соседей снизу. Свой 2017-й.

Опоздание свое, два с половиной часа, Вера отработала, вышла из конторы в половине десятого вечера. Глаза не смотрели, язык не ворочался, ноги едва шли. Даже есть уже не хотелось. Тем более не хотелось звонить Николаю. Да и что бы она ему сказала? Что если сама открывает дверь (сама и, наверное, без свидетелей; это еще следовало проверить), то попадает в квартиру 1970 года. В ту самую, очевидно. Та самая квартира, тот самый дом, тот самый город, та самая страна — время другое.

     Откуда солнце?

     Из окна.

     А что там, за окном?

Вера вступила в прихожую с деревянным крашеным полом и оклеенными бумажными обоями стенами. Пальто на крючке. Ботинки. Вера об них споткнулась.

Он торопливо принялся ее утешать:

    Ты могла перепутать подъезд, и ключи могли совпасть, знаешь, как в кино, «Ирония судьбы».

Вера отомкнула замки. Не переступая порог, всмотрелась в полумрак прихожей. Ничего. Ни тени, ни шороха. Вера шагнула в прихожую, но двери за собой не закрыла, оставила путь к отступлению. Ни на что не обращая внимания, пролетела на кухню, схватила со стола смартфон и рванула из квартиры вон. Дверь захлопнула и понеслась вниз по маршу.

Вера проснулась засветло.

Открыла глаза, закрыла. Лежала, слушала, как проезжают внизу машины, как урчит на кухне старый холодильник.

Молодой человек на черно-белой фотографии. Темные глаза, темная челка, прямой маленький нос. Белая рубашка, галстук. Игорь Васильевич Никодимов, 1944 года рождения, русский.

Вышло по-другому, увы. Юность и свежесть «Трех смертей» реально перевешивают выстраданную, выму­ченную зрелость «Двух миров».

Но я никому не советовал бы взи­рать на трагедию «Два мира» свысо­ка.

Марк Анней Лукан, как и герой ве­ликолепных «Строф на смерть отца», написанных доном Хорхе Манрике через полторы тысячи лет, соглаша­ется умереть.

Ну прелесть же! Простая, непо­вторимая, священная прелесть. Какая верность в каждой детали! Как чув­ствуется в описаниях строгий взгляд живописца! И какая по всей картине разлита свежесть, какая нега!..

Добавлю, что не в одной только живописи был талантлив юноша Май­ков, прошедший многосложный гим­назический курс за три года, проявив­ший в ходе вступительных экзаменов на юрфак Петербургского универси­тета (1837 год), неожиданно для себя самого, «поразительные математиче­ские способности», вышедший из его стен в середине 1841 года первым кан­дидатом...

Выделим в великолепном шествии, внезапно нашему взору представшем (живая картина, на которой люди одной фамилии на протяжении че­тырех столетий передают от отца к сыну факел высочайшей духовной культуры), только одну — перелом­ную точку.

Существует стойкое (и, наверно, правильное) мнение о поэзии Майко­ва как о поэзии несостоявшегося жи­вописца. Если художник Н.А. Майков имел среди современников славу пре­восходного колориста, то сын его сде­лался колористом в поэзии — челове­ком описывающим, человеком раскра­шивающим... Впрочем, Иннокентий Анненский в статье, посвященной по­эзии Майкова, заявил, что эта поэзия еще «ближе к скульптуре, чем к <...> живописи».

Но сегодняшнее похмелье — вещь по определению вторичная. Его реаль­ность — простое указание на то обсто­ятельство, что вчерашний хмель был силён.

И день 24 марта 1999 года навсег­да остался для меня напоминанием о том, что слова о народе, пасомом и хранимом Богом, что слова о духе на­родном — не пустые слова.